4.4. Развитие русского феодального права

Вопрос о развитии русского права в этот период невозможно рассматривать в отрыве от вопроса о природе государственной власти в Московском государстве. Рассмотрим этот вопрос подробнее.

К началу XVI в. сословно-представительная форма власти на Руси сложилась в виде таких политических и правовых институтов, как:

• Боярская дума (ее прообразом были, по-видимому, дружеские советы киевских князей со своими ближайшими дружинниками, боярами и окольничими), которая действовала по принципу

“Царь указал и бояре приговорили” и была высшим административно-распорядительным и судебным органом власти при великом князе московском;

• наместничество, т. е. определенные властные полномочия (суд и т. д.), исходящие от московского князя и исполняемые по его поручению, как правило, крупными феодальными собственниками на местах;

• приказы, т. е. система отраслевых органов государственной власти и административного управления, которые со временем превратились в стройную, централизованную систему “правительственных мест” по всей стране;

• общинные собрания, старосты в городах и посадах;

• церковные (поместные) Соборы, монастыри, приходы на местах.

Содержание государственной власти – ее политическая воля в различных проявлениях – оказалось сосредоточенным в руках московского государя.

Характерные для киевского периода патримониал и вассалитет (т. е. традиционно-родственные и договорные отношения между киевским князем и частично подчиненными ему удельными князьями) в Московии теперь сменяются на подданство (т. е. полное подчинение воле московского князя всех и каждого в новом государстве).

Власть великого князя московского становится верховной, полной и общепризнанной. Она не знает и не хочет знать каких-либо сковывающих ее политических обычаев и обязательств (что было характерно для Рюриковичей в прошлом). Вот почему бывшие политические соперники ныне обращаются к московскому князю как к господину (“Государь”), прося его помощи и покровительства.

Защиту и “правду” ищут у него все – и знатные “мужи”, и простые “людины”. Жители называют себя “людьми великого князя”. Сам же московский князь (впервые, по-видимому, Иван Калита) начинает именовать себя “самодержец” и даже “царь”; сначала это происходило, скорее всего, в домашнем кругу, а затем, в середине XVI в., при Иване Грозном, было перенесено в официальный этикет и дипломатические сношения.

Основное условие складывающихся отношений между новой, московской, и старой, удельной, властью (властями) – признание удельными князьями верховенства власти князя московского над собой и обязанность служить ему (обычно – временно, по призыву). За это князья и бояре сохраняли за собой право на свои вотчины и получали при этом особые властные полномочия (юрисдикции) на местах.

Важным моментом для укрепления самодержавной власти московских князей оказалось и такое нововведение, как одаривание нового класса “государевых людей” поместьями, т. е. землей, часто – с “сидящими” на ней крестьянами.

Зарождение поместной (отличной от старой, вотчинной) системы землевладения обычно связывают с Указом Ивана III (1483 г.) о передаче земли, отнятой у новгородцев, своим служилым людям за их ратные подвиги и в качестве средства “помощевания” в дальнейшем. Всего за 1483–1489 гг., согласно Никоновской летописи, земля была конфискована у 8 тыс. новгородских семей; большая ее часть была передана “московским людям”.

Старый обычай (“вольным воля”), допускавший переход бояр и свободных слуг из дружины одного князя в дружину другого, также постепенно забывается и отменяется.

Парадоксально то, что подобная политико-юридическая практика, характерная для абсолютизма и на Западе и на Востоке, первоначально оформляется в Московском государстве в виде сословно-представительной монархии, где высшая власть принимает решения и управляет обществом с учетом и участием ограниченно- сословного представительства (старых удельных князей, бояр и богатых феодалов).

Описанное выше структурирование государственной власти в Московии происходило не только под влиянием внутренних причин – прежде всего из-за доминирования интересов крупных феодальных землевладельцев (а московский князь – первый в этом ряду), но и в значительной степени под воздействием внешнеполитических причин.

Здесь достаточно вспомнить, что в течение всего XV в. почти непрерывно Москва вела оборонительные войны (против татар, литовцев, немцев, шведов), а также завоевательные – на западе (Псков, Тверь, Новгород) и севере (Двина, Белоозерье).

При отсутствии постоянной армии и недостаточной мощи своей дружины московский князь был вынужден рассчитывать на привлечение к решению государственных задач дополнительных сил (помимо своей дружины). Он мог рассчитывать тогда как на бояр (с их полками), так и на другие сословия, например на служилых людей из посадских, крестьян. Они, в свою очередь, могли помочь ему ратным делом и своими денежными поступлениями (“податями” в великокняжескую казну).

Очевидно, что такой политический расчет был вполне по силам мыслящим московским верхам. Вот почему они допускают некоторые формы народно-сословного представительства в государственную жизнь тогдашней России.

Существенно, однако, то, что на фоне всевластия великого князя сословно-представительная ветвь власти выступала не как самостоятельная, а как сугубо подчиненная, зависимая от государя – через его указы, отчасти через сохраняемый институт наместничества, а также через приказные органы. Например, деятельность и состав Боярской думы всецело зависели от воли московского князя (особенно начиная с 1560 г.).

Дума, следовательно, была не столько ветвью государственной власти, сколько подчиненным органом этой власти – с определенными совещательными и законотворческими функциями. Поэтому можно согласиться с точкой зрения, высказываемой некоторыми историками, что в рассматриваемый период представительство этой сословной “власти” (Боярская дума и др.) не было органом, ограничивающим царскую власть.

Власть великого князя московского (царя) практически ничем не была ограничена. По своей сути это была самодержавная монархия, т. е. не ограниченная никаким законом воля государя.

Реально ограничивали монархическую власть (всевластие) в Московском государстве лишь обычаи и традиции, которые утвердились в русской политике за предшествующие десятилетия и века. В первую очередь это относится к дворцовому праву, а также к церковному, которое продолжало широко применяться в сфере семейно-брачных отношений и некоторых иных областях (например, в отношении к монастырским крестьянам).

Вместе с тем есть основания считать, что действительные ограничения верховная монархическая власть Московии имела как со стороны определенных течений духовной культуры (часто неявно), так и через влияние религиозной (православной) идеологии.

Оставаясь важным явлением традиционной и официальной культуры, русское православие, безусловно, оказывало свое “внутреннее”, моральное воздействие на мышление и поступки московских правителей. Во времена Московского царства монарх Руси, не считая себя ограниченным правовыми нормами, “всегда сохранял ответственность перед Церковью”.

Порой это могло осуществляться вполне реально – посредством общения с иерархами Русской православной церкви, которые всегда были готовы дать монарху свои богословские толкования тех или иных политических или правовых вопросов, свое благословение на принятое решение или же в весьма деликатных формах поправить монарха, присоветовав ему иные действия.

Таким образом, религиозно-нравственные идеи, как и во времена Иллариона Киевского, продолжали выполнять свою ценностную (аксиологическую) роль в отношении тех или иных государственных решений.

Наряду с христианскими (православными) идеями, оказывавшими свое многообразное и многоплановое воздействие на монархическую власть, в Московии складывается другой важный идеологический фактор, повлиявший на развитие тогдашнего права и законодательства, – это историческая идеология, подготовленная предшествующим историческим и духовно-культурным развитием Руси.

Действительно, мысленные и психологические доминанты того времени, главные духовные ценности и наиболее сильные социальные чувства людей в первую очередь определялись впечатлениями от пережитого монголо-татарского ига, памятью о той жертвенной борьбе, которую вел русский народ за свое выживание и самостоятельность на протяжении более чем двух веков.

Собственно, возникновение исторической идеологии связано с переосмыслением реальных исторических фактов и известных событий. Основная тенденция переосмысления славной истории предков – это идеализация древнерусской истории в виде романтизации деяний киевских князей и в виде мифологизации русских героев (представляемых обычно в виде сказочных богатырей).

Историческая идеология создавалась не ради самой себя; она возникла как ответ на потребности дня, как своеобразная реакция сознания и культуры в отношении насущных задач, стоящих перед обществом и государством (здесь имеется в виду, конечно, время создания и укрепления государства периода Московской Руси).

Показательно, что и в своих отношениях с влиятельными удельными князьями и богатыми боярами, и в ходе государственного строительства московские правители опирались на ряд исторических мифов в качестве своих руководящих идей и своеобразных аргументов своей политики.

Их общий идейный смысл – это всемерное возвеличивание московского престола, утверждение его власти и политической независимости на северо-восточных славянских землях, борьба за правовое признание царского сана и титула, на которые начинают претендовать великие князья московские.

Так, во второй половине XV в. или несколько позднее, в начале XVI в., власть предержащие и угодные им идеологи Московии создают и активно распространяют (в качестве “достоверных учений”) ряд политико-правовых и исторических сказаний, в которых, в частности, обосновывается новая версия родословной русских князей. Эта родословная проводится прямо от римских императоров – от Цезаря через германского короля Прусса.

В начале XVI в. широко известным стало сказание о византийском унаследовании московскими князьями своей могущественной власти. Оно должно было снять некоторые противоречия в тогдашнем общественном сознании, например между общегосударственными притязаниями московской власти и сохранившимися еще в русской памяти представлениями о “вотчинном” происхождении этой власти.

С помощью новой версии можно было бы утверждать на практике новые отношения между вчерашними соперниками (русскими удельными князьями) в духе иерархических порядков, установленных еще при дворе византийского императора (“Вселенского царя”, “Господаря поднебесной”).

В качестве наглядного выражения и “подтверждения” столь привлекательной династической связи и своих властных полномочий Иван III, вдохновляемый этой концепцией, вводит новые для Руси государственные символы. Так, на его печатях появляется византийский герб – двуглавый орел.

Примерно в 1520 г. появляется “Сказание о Мономаховом венце” Спиридона Саввы, в котором говорится об императорской (византийской) генеалогии московских князей и утверждается, что Владимир Мономах во время похода к Царьграду якобы получил из рук императора Константина Мономаха шапку с драгоценностями и титул цезаря (царя). Рассказ о царском венце – шапке Мономаха – присутствует не только в московских летописях того периода, в 1547 г. он был включен в чин венчания Ивана Грозного.

Эти сказания и рисуемые в них исторические мифы активно использовались официальными политическими силами и лицами (как светскими, так и духовными) для урегулирования своих взаимоотношений, но прежде всего – для укрепления власти великого князя московского, его реального влияния на внутреннюю и внешнюю политику, а также для формирования нужного им политического и правового сознания в русском обществе.

Эффективность такого рода воздействия исторической идеологии на русское право объясняется не только культом старины, но и, по-видимому, некоторыми социально-психологическими особенностями тогдашнего сознания. Ведь “правовое сознание феодального общества было повергнуто в прошлое. Поэтому даже фактическое обновление системы нормативно-юридического регулирования воспринималось как желаемый и необходимый возврат к существующим от века правилам”[2].

В целом же новизна политического устройства Московской Руси не потребовала значительного изменения русского права. Многие его отрасли, такие как гражданское, семейно-бытовое, внутри- церковное право, оставались неизменными.

Новые правовые понятия и нормы, складывающиеся в московский период, возникали главным образом в области государственного права. Ведь начиная со второй половины XIV в. и в течение всего XV в. происходит процесс создания единой системы государственных органов власти и административного управления.

Политическое объединение и централизация северо-восточных славянских земель нашли свое отражение и закрепление прежде всего в политико-юридических и законодательных актах самого князя московского.

Среди них следует особо выделить:

• различные уставы и уставные грамоты, “даруемые” княжествам, уездам, монастырям, отдельным землям или “землям вообще”;

• жалованные, тарханные и охранительные грамоты;

• специальные указы (например, Указ наместникам о суде городском 1484 г.) и т. д.

Другая линия правотворчества проходила через нормативно- созидательную деятельность приказов – Разрядного, Ямского, Казенного, Разбойного, Посольского и т. д.

В силу образованности и практической опытности (церковное образование, книги, переписка с Москвой, челобитные с мест, жизненный опыт и т. п.) приказные чиновники самостоятельно “проводили” множество судебных решений, имевших зачастую нормативный характер, а также подготавливали массу инструкций, установлений, предписаний и других подзаконных актов.

Кроме того, именно в стенах приказов разрабатывались и сами законопроекты, рассматриваемые потом Боярской думой и утверждаемые великим князем.

Несмотря на частое “историческое” оправдание своих решений и новых установлений в области государства и права, к которому прибегали московские князья и их приказные люди, они, однако, шли на практике не назад, а вперед – учреждая новые законы.

Возникают, например, новые формы ответственности. Так, Двинская грамота 1397 г. вновь вводит на Руси (впервые со времен Русской Правды) смертную казнь – через повешение. Эта же грамота усматривает как должностное преступление взятку (посул), выделяет оскорбление, рецидив (например, третья кража). А в Уставной грамоте Белоозерскому княжеству (1488 г.) Иван III вводит новую обязывающую норму – требование, чтобы в суде наместника участвовали также дворовые, старосты и “лучшие люди” из округи.

Несмотря на новые законы, вводимые великокняжеской властью, огромный массив применяемых правовых норм наследовался из прошлого правового опыта (времен Русской Правды).

В. И. Татищев писал: “Как князь великий Василий Темный ростовским боярам велел судить по их старым законам, так и Иоанн Великий по просьбе рязанских бояр позволил судить по их законам… В Галиции, на Волыни и Полоцке русские законы были, и местные князья, овладев опытом княжествования, по тем законам судили”.

При этом происходило не только воспроизведение старинного правового опыта (правового обычая или правовой традиции), но и его относительная модернизация – с целью приспособления к новым реалиям. Обращение к правовым памятникам Древней Руси – важная черта законотворчества в московский период.

Память русичей о монголо-татарском иге, усиленная национальными чувствами сострадания и жалости к его жертвам, порой вступала в противоречие с реальными интересами феодальных собственников. Но, тем не менее, именно с исторической памятью следует связать присутствие в московском законодательстве таких статей, как, например, п. 56 Судебника 1497 г., который гласит: “А холопа полонит рать татарская, а выбежит и с полону и он свободен, а старому государю не холоп”.

Важнейшим источником административного и феодального права в Московском государстве, как уже отмечалось, оставался правовой обычай.

Характерный пример – знаменитый Юрьев день, известный на Руси в качестве обычая, по-видимому, еще с XII или XIII в., но ставший законом лишь во второй половине XV в. – во времена княжения Василия II Темного.

Говоря о причинах и истоках действительных нововведений в московском праве, следует признать, что в целом они носили прежде всего политико-прагматический характер, поскольку были направлены главным образом на создание и укрепление единого, централизованного государства во главе с московским князем.

Даже зарождение и упрочение таких институтов права, как земельная собственность или феодальные отношения между землевладельцем и крестьянином (“крепь” и т. д.), происходило под огромным влиянием этого политического фактора. Великий князь мог, например, отнять у старика боярина удел за побег его сына в Литву. Но тот же князь мог и отблагодарить своих людей за службу, передав им в качестве “вспомощения” собственные или вновь захваченные у кого-либо земли.

Именно на этой практической основе к середине XVI в. на Руси сложилась поместная система землевладения (наряду с вотчинной и боярской), а вместе с ней возник и усилился особый класс служилых людей – класс дворян-помещиков. С образованием этой социальной силы оформилась и их “вотчинная” власть над крестьянами, вынужденными “крепко” сидеть на их землях.

Законотворчество московской верховной власти носило, особенно на первом этапе рассматриваемого периода, преимущественно эмпирический, практико-поисковый характер, подчиненный политико-государственным целям объединения.

То есть государственная власть, порождая новые правовые акты, прецеденты и обычаи, зачастую вынуждена была действовать вслепую. Ведь тогда, как известно, не было юридической науки, а традиционные идеологии (прежде всего историческая и религиозная) того времени были зачастую беспомощны в плане эффективных юридических решений.

Спасительным средством в этих условиях оставались рецепции. Многие нормы не столько изобретались, сколько формулировались на основе известных иностранных законов и правовых памятников.

Судя по всему, поиск таких правовых заимствований проходил менее предвзято и шел широким фронтом – по сравнению с религиозно-идеологической избирательностью, которая была столь характерна для рецепций в период Киевского государства (рецепции из татаро-монгольского права, политико-правовой опыт Новгородской и Псковской республик XIII–XV вв.), а также Великого княжества Литовского, с которыми Москва соперничала и зачастую воевала.

В московский период шла огромная работа по систематизации законодательства, его дальнейшему логическому анализу и практическому толкованию (интерпретации), комбинированию отдельных правовых понятий и юридических формул, редактированию и различного рода терминологическому уточнению – с тем, чтобы адаптировать рецепции, отдаленные от Московии (прежде всего в культурном смысле), и новые юридические нормы к современному русскому правосознанию, к складывающейся на Руси национальной культуре, идеологии и психологии и конечно же к реальным социально-политическим и экономическим условиям жизни.

Первые попытки соединения правовых актов и обычных норм в свод законов наблюдались в северных русских землях еще в середине XV в. – это Новгородская (1456 г.) и Псковская (1462 г.) судные грамоты. Знаменательным событием в этом плане явилось и создание расширенного и тематически упорядоченного свода русских законов – Судебника 1497 г.

Несмотря на свой частный характер и порой узкую сферу применения, логический анализ законодательства и правовой действительности порой приводил к полезным результатам на практике.

Например, в XVI в. наряду с общим понятием об умысле, часто сопутствующем преступной деятельности, вводилось (по всей видимости, логическим путем) понятие о “голом умысле”, под которым понималось особо опасное государственное преступление, выразившееся в оскорблении, угрозе или просто злом замысле против великого князя московского.

Писаные законы и их сводные сборники (приказные книги, судебники и т. д.) зачастую являлись просто юридическим оформлением воли московского государя или решений (“приговоров”) Боярской думы. Систематизация вновь принимаемых законов и судебных решений придавала им более правовой характер, минимизируя своеволие и произвол московских законодателей.

В непосредственном анализе законотворчества и в содержании законодательных актов Московской Руси мы вряд ли обнаружим непосредственное присутствие факторов идейно-теоретического порядка.

К числу примеров такого рода могут быть отнесены лишь некоторые нормы, вводимые в связи с бесчестием князя и должностных лиц, а также в связи с ересями, богохульством, нарушениями церковного канона, с которыми власть боролась и ранее, но теперь эта борьба дополнилась правовыми средствами.

Об этом свидетельствуют материалы Поместного собора 1504 г., на котором государство признало необходимость правового преследования за преступления перед церковью – вплоть до смертной казни для еретиков.

Гораздо информативнее в плане правовых тенденций может стать анализ государственного этикета (церемониала), сложившегося при Московском дворе уже в XV в., – ведь он также нуждался в правовом регулировании. Дворцовый этикет сознательно планировался, и, следовательно, к его символическим и ритуальным формам причастны определенные идейно-теоретические источники.

Складывающийся в дворцовой жизни Москвы этикет (обеды, богослужения, приемы иностранных послов, официальные титулы и обращения и т. д.) исходил из политической идеи – дать своеобразное символическое выражение полноты и всемогущества царской власти, государственной независимости, единства и силы Московской Руси в целом. Но ведь эта мысль для своего действительного воздействия на подданных московского князя и его иностранных гостей нуждалась в идейно-теоретических “опорах”, т. е. дополнительных аргументах общезначимого и доказательного свойства.

Такими аргументами стали принципиально новые религиозно-исторические концепции, получившие широкое распространение в XVI в. Эти новые “придворные” теории имели своим практическим продолжением усилия Московского двора наследовать многие государственные символы власти византийских императоров, их титулы и дворцовые церемониалы. Начало этой традиции заложил, по-видимому, еще Иван III Васильевич, женившись в 1472 г. на племяннице последнего византийского императора – Софье Палеолог.

На первом этапе становления и развития Московского государства (конец XIV – начало XVI в.) роль духовно-культурных факторов не ограничивалась придворным или церковным церемониалом. Новое понимание назначения Московской власти, которое стало достаточно массовым на Руси и укреплялось многими ее институтами (церковь, приказы и т. д.), ознаменовало собой появление нового духовно-культурного образования – русской политической культуры. Основное ее идейное содержание – это прежде всего религиозные воззрения на власть и ее право, а также культивируемые в различных формах идеи старины.

На этой культурной основе происходит наполнение политического и правового сознания Московской Руси своеобразной и достаточно единой религиозно-исторической идеологией. Обращаясь к этой идеологии, и в первую очередь к ее идеям “правовой старины” и “божественности власти”, законодатели московского периода находят здесь идейно-теоретические истоки, благодаря которым стало возможным создавать и оправдывать в общественном сознании вновь вводимые правовые нормы и целые институты. Все это способствовало упрочению и развитию русского права, прежде всего государственного.

Реальная картина развития русского государства и права в московский период показывает, что этот процесс питался (и наполнялся) из разных, весьма неоднородных источников.

Несомненным является тот факт, что на протяжении XIV – начала XVI в. религиозно-историческая идеология была причастна ко многим актам и тенденциям в становлении и развитии московского права в качестве самостоятельного и специфического фактора, оказывавшего определенное влияние на политико-правовые новации того периода в России, начиная с государственного этикета и кончая налоговыми поборами. Именно благодаря этой идеологии процесс становления московского права (XIV–XV вв.) приобрел характер своеобразного возрождения др евнерус ского права.

Основными источниками общерусского права в XV–XVII вв. были: великое княжеское законодательство, постановления Земских соборов, отраслевые распоряжения приказов.

Создаются новые сложные формы законодательства: общерусские кодексы – Судебники, Соборное уложение, указные (уставные), в которых систематизировались нормы, не вошедшие в основной текст книги Судебников (уставная книга Разбойного приказа, указные книги Поместного и Земского приказов).

Все большее место в системе источников права начинают занимать разного рода частные акты – духовные грамоты, договоры, акты, закрепляющие собственность на землю, и др.

В XV–XVII вв. гражданско-правовые отношения постепенно выделяются в особую сферу, и их регулирование осуществляется специальными нормами, включенными в различного рода сборники. Нормы гражданского права одновременно отражали и регламентировали процесс развития товарно-денежных и обменных отношений, а также отношений феодальной эксплуатации, основывавшейся на различных формах земельной собственности (вотчинной и поместной).

Субъектами этих отношений являлись как частные, так и коллективные лица. Субъекты гражданского права должны были удовлетворять определенным требованиям, таким как достижение установленного возраста, социальное и имущественное положение.

Основными способами приобретения вещных прав считались захват (оккупация), давность, находка, договор и пожалование.

Пожалование земли представляло собой сложный комплекс юридических действий: выдачу жалованной грамоты, запись в приказной книге, “обыск”. Раздачу земли осуществляли уполномоченные на то приказы.

Договор в XV–XVI вв. – один из самых распространенных способов приобретения прав на имущество. Широкое распространение получает письменная форма сделок, которая оттесняла на второй план свидетельские показания.

Основными формами земельной собственности были вотчина (наследственное землевладение) и поместье (условное землевладение). Вотчины делились на несколько видов в соответствии с характером субъектов (дворцовые, государственные, церковные, частновладельческие) и способом их приобретения (родовые, выслуженные, купленные). Для родовых вотчин устанавливался особый порядок приобретения и отчуждения: эти сделки осуществлялись с согласия всего рода.

Что касается купленных вотчин, субъектом собственности здесь являлась семья (муж и жена). Предполагалось, что они приобретены супругами совместно и на их общие средства.

Поместные наделы жаловались из княжеских (дворцовых) земель лицам, которые непосредственно связаны с княжеским дворцом и службой князю.

Термин “поместье” впервые был использован в Судебнике 1497 г. и вошел в обиход для обозначения особого вида условного землевладения, выдаваемого за выполнение государственной службы. Объектом поместного землевладения являлись не только пахотные земли, но и рыбные, охотничьи угодья, городские дворы ит. п.

Первоначальным обязательным условием пользования поместьем была реальная служба, начинавшаяся для дворян с 15-летнего возраста. Поступивший на службу сын помещика “припускался” к пользованию землей, но при отставке отца поместье поступало к нему же на оброк, вплоть до совершеннолетия сына. Женщины не участвовали в наследовании поместий, наделялись землей только в форме пенсионных выплат, размеры которых поначалу устанавливались государством произвольно, а с XVI в. – нормированно.

Обязательственное право XV–XVI вв. развивалось по линии постепенной замены личной ответственности имуще – ственной. При заключении договора займа закон запрещал должникам служить в хозяйстве кредиторов. Здесь прослеживается попытка законодателя по-новому рассматривать и договор личного найма, долгое время бывший источником личной кабальной зависимости для нанимающихся.

Однако неопределенное положение физического лица в законодательстве привело к перенесению ответственности по обязательствам с конкретных лиц, принимающих их, на третьих лиц, прежде всего на членов семьи. Перенесение ответственности допускалось также от господина на его людей, слуг и крестьян. Закон предусматривал ситуации, когда третьи лица должны были вступать в обязательство, заменяя собой действительных участников отношений.

Близким к сфере обязательственных отношений был институт залога. Залог по русскому праву XV–XVI вв. выражался в переходе на залогополучателя прав владения и пользования имуществом залогодателя, но без полного перехода права собственности на вещи.

Одним из важнейших условий при заключении договора являлась свобода воли и волеизъявления договаривающихся сторон. Закон предоставлял стороне, воля которой была ущемлена, возможность оспорить такую сделку в течение короткого срока. Закон признавал недействительной сделку, заключенную в состоянии опьянения или под действием обмана.

Понятие обмана подробно определялось в законе, причем преимущественно с уголовно-правовой точки зрения: мог быть установлен обман в отношении тождественности лица, заключившего сделку, права заключать эту сделку, относительно самого предмета сделки.

До середины XVI в. преобладающей формой заключения договоров оставалось устное соглашение. К концу века все большее значение стала приобретать письменная форма сделок – кабала. Кабала подписывалась собственноручно обязующимися сторонами, а в случае их неграмотности – их духовными отцами или родственниками (братьями и племянниками, но не сыновьями). Постепенно возникала и крепостная (нотариальная) форма сделок, первоначально используемая только в договорах продажи некоторых вещей или с кабальными служилыми обязательствами (ст. 2 °Cудебника 1497 г.).

Прекращение обязательства связывалось либо с его исполнителем, либо с неисполнением в установленные сроки, в некоторых случаях – со смертью одной из сторон. Срок исполнения оговаривался сторонами при заключении договора; при особых обстоятельствах он мог быть продлен распоряжением представителя власти.

Внешняя форма обязательства оказывала существенное влияние на его содержание. Договор мены стал широко использоваться в сделках с недвижимостью, когда наметилась тенденция к сближению вотчинного и поместного землевладения. Под видом этой сделки в XVI в. стали маскировать реальные сделки купли-продажи и дарение, после того как они были запрещены с целью ограничить процесс сосредоточения земель в руках церкви.

Купля-продажа недвижимости была связана с рядом условностей и ограничений. Лицо, владевшее имуществом на праве условного землевладения, могло отчуждать его не иначе как с согласия действительного собственника вещи.

В сфере наследственного права в XV–XVI вв. наблюдается тенденция к постепенному расширению круга наследников и правомочий наследователя. Наследники по завещанию могли предъявлять иски и отвечать по обязательствам наследователя только при наличии оформленного завещания, подтверждающего эти обязательства.

По сравнению с предыдущим периодом в праве наследования стала намечаться большая свобода воли завещателя: завещание мог сделать любой член семьи. Такая индивидуализация воли наследователя требовала соблюдения письменной формы завещания. Эта форма становится обязательной при завещании имущества сторонним лицам, не наследующим по закону. В XV–XVI вв. основной круг наследников по закону включал сыновей вместе с вдовой.

В наследовании участвовали не все сыновья, а лишь те, которые оставались на момент смерти отца в его хозяйстве и доме. Братья получали равные доли наследства и имущества, отвечая по отцовским обязательствам и расплачиваясь по ним из общей наследованной массы.

При наличии сыновей дочери устранялись от наследования недвижимости (ст. 6 °Cудебника 1497 г.), однако они постепенно начинают допускаться к законному наследованию вотчин. Строго проводится принцип недопущения вдов к наследованию родовых вотчин. При отсутствии вдовы и сыновей вотчины передаются родственникам умершего.

С выслуженными вотчинами дело обстояло иначе: в XV–XVI вв. практика приравнивала их к купленным, в связи с чем допускался их переход во владение пережившей супруге. В случае второго брака вдова теряла права на вотчину, зато ее новому мужу выделялась земля в поместье. На купленные вотчины вдовы имели право собственности.

Распоряжение “крестьянскими землями” было ограничено целым рядом факторов. Одним из важнейших была община: она осуществляла передел земельных наделов, распределяла тяжесть налогообложения и повинностей, могла стать наследницей имущества, контролировала договорные и обязательственные отношения своих членов. Земельные наделы передавались по наследству сыновьям, но распоряжение ими было ограничено земельными правами общины.

Судебники 1497 и 1550 гг. как памятники права. Источниками Судебника 1497 г. явились Русская Правда, Псковская судная грамота, текущее законодательство московских князей и литовское законодательство. Но он не просто обобщил накопившийся правовой материал. Больше половины статей было написано заново, а многие старые нормы в корне переработаны. Судебник 1497 г. содержал главным образом нормы уголовного и уголовно- процессуального права. Судебник 1550 г. являлся новой редакцией Судебника 1497 г. В нем отразились изменения в российском законодательстве в период с 1497 по 1550 г.

Развитие земельных отношений характеризовалось полным или почти полным исчезновением самостоятельной общинной собственности на землю. Земли общин переходили в руки вотчинников и помещиков, включались в состав княжеского домена, вотчинное и поместное землевладение.

Вотчинное владение землей отличалось тем, что собственник обладал почти неограниченным правом на нее. Он мог не только владеть и пользоваться своей землей, но и продавать, дарить, передавать по наследству. Но вотчина – условное землевладение, т. е. князь мог отобрать ее. Еще одна условная форма землевладения – поместье. Оно давалось сеньорами своим вассалам только на время службы, как вознаграждение за нее.

Великокняжеский домен разделялся на земли чернокняжные и дворцовые. Они различались по форме эксплуатации населивших эти земли крестьян и по организации управления ими. Дворцовые крестьяне несли барщину или натуральный оброк и управлялись представителями дворцовой власти. Чернокняжные платили денежную ренту и подчинялись общегосударственным чиновникам. Земли домена постепенно раздавались великими князьями в вотчины и поместья.

К 1550 г. получают юридическое закрепление три основных вида феодального землевладения:

• собственность государства или непосредственно царя;

• вотчинное землевладение. Вотчины передавались по наследству. Существовали три вида: родовые, выслуженные и купленные вотчины;

• поместья. Они давались за службу. Поместье не могло передаваться по наследству.

Обязательствам из договора уделялось очень много внимания. В Судебнике 1497 г. лишь одна статья предусматривала ответственность за несостоятельность должника. Имелись упоминания о договорах купли-продажи. Судебник 1497 г. выделял обязательства из причинения вреда. Судья, вынесший неправосудное решение, был обязан возместить сторонам происшедшие от того убытки. Наказанию судья за свой поступок не подлежал.

В Судебнике 1497 г. под преступлением понимается всякое действие, которое так или иначе угрожает государству или господствующему классу. Судебник рассматривает холопа уже как человека и считает его самостоятельным настолько, чтобы отвечать за свои поступки. Вводится понятие государственного преступления, а также крамолы.

Под крамолой понимается деяние, совершаемое преимущественно представителями господствующего класса. Предполагают, что поденщиками называли людей, поднимающих народ на восстание. Мерой наказания за государственное преступление являлась смертная казнь.

Имущественные преступления – это разбой, истребление и повреждение чужого имущества. Преступления против личности – убийство, оскорбление достоинства действием или словом.

В наказании главную роль играло устрашение. Судебник ввел новые наказания – смертную казнь, лишение свободы, членовредительство.

В судебном процессе Судебники различают две формы:

• состязательный процесс – используется при ведении гражданских дел. Дело начиналось с подачи челобитной жалобы. Явка ответчика в суд предоставлялась поручителям. Если ответчик каким-либо образом уклонялся от суда, то он автоматически проигрывал дело. Доказательством признавалось “поле” – поединок, договорные акты, официальные грамоты, присяга;

• розыск – новая форма процесса. Розыск применялся при рассмотрении наиболее серьезных уголовных дел. Главным способом “выяснения истины” при розыске была пытка.

Семейное право XV–XVI вв. в значительной мере основывалось на нормах обычного права и подвергалось сильному воздействию церковного права. Юридические последствия мог иметь только церковный брак. Для его заключения требовалось согласие родителей, а для крепостных – согласие их господина. Устанавливалась общность имущества супругов, но закон запрещал мужу распоряжаться приданым жены без ее согласия.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.