Глава 5. ПОНЯТИЕ ПРАВА (СУЩНОСТЬ; ОСОБЕННОСТИ КАК ИНСТИТУЦИОННОГО НОРМАТИВНОГО РЕГУЛЯТОРА)

Глава 5. ПОНЯТИЕ ПРАВА (СУЩНОСТЬ; ОСОБЕННОСТИ КАК ИНСТИТУЦИОННОГО НОРМАТИВНОГО РЕГУЛЯТОРА)

1. Термин «право». Право в непосредственно-социальном и юридическом смыслах.

2. Сущность права.

3. Противоречивость сущности права.

4. Право — институционное образование.

5. Право — индивидуально-правовая деятельность — правосудие.

6. Правовая система.

7. Объективное и субъективное право.

1. Термин «право». Право в непосредственно-социальном и юридическом смыслах.

Термин «право» многозначен. Обычно при рассмотрении этой многозначности такие понятия, как «право», «правовое», с одной стороны, «юридическое» — с другой, отождествляются, и внимание концентрируется на различиях между объективным правом (институционным образованием, близким к тому, что понимается под термином «закон») и субъективным правом (юридическими возможностями, свободой поведения, принадлежащими конкретному субъекту).

Между тем к истолкованию термина «право» нужно подходить с несколько иных позиций. Хотя «право» в главном значении этого термина обозначает известную свободу поведения участников общественных отношений[63], необходимо сразу же взять на заметку то весьма существенное обстоятельство, что слово «право» нередко употребляется в неюридическом смысле[64]. Более того, в одном из своих неюридических значений слово «право» охватывает социальные явления подчас из весьма глубокого пласта общественной жизни, относящегося к действию объективных социальных закономерностей.

Именно в таком глубоко социальном смысле понимается слово «право», когда идет речь о праве трудящегося народа на революцию, о праве нации на самоопределение, о праве на эквивалент в товарном обращении, о равенстве всех людей, о правах человека[65] и т. д. Примечательно, что основоположники научного коммунизма, используя понятие права в указанном смысловом значении, в ряде случаев прямо подчеркивали, что здесь имеются в виду явления, которые должны быть отграничены от явлений юридических[66].

Такого рода права представляют собой явления непосредственно-социальные, «непосредственно» потому, что соответствующие социальные возможности берутся как таковые, вне их идеологического опосредствования в тех или иных формах общественного сознания, в тех или иных социальных нормах. Они представляют собой социально оправданную, нормальную и в этом смысле нормативную свободу поведения субъектов общественной жизни, выражающую прямое действие объективных социальных закономерностей, иных зависимых от данного строя условий жизнедеятельности людей. Это своего рода фактические права — права, которые, говоря словами К. Маркса, «имелись налицо», обретаются в самой деятельности[67].

Конечно, непосредственно-социальные права объективно требуют необходимой, адекватной их природе идеологической формы: моральной, в виде обычаев и др.[68]. Усвоенные людьми и нередко воспринимаемые сквозь призму соответствующего мировоззрения как «естественные»[69], они проявляются в социальных притязаниях.

И, кстати сказать, это позволяет — с тем, чтобы избежать терминологического отождествления качественно разнородных явлений — именовать их в рамках юридических исследований непосредственно-социальными притязаниями (данный термин и будет в основном использован в дальнейшем). В классовом обществе непосредственно-социальные притязания выражаются также в виде требований правосознания, а те из них, которые соответствуют интересам господствующего класса, воплощаются в результате правотворчества в действующей юридической системе и, следовательно, в юридической свободе поведения. Выходит, в самом факте зависимости права как юридического феномена (и иных социально опосредованных прав) от непосредственно-социальных притязаний выражается в конечном счете, детерминированность первого материальными условиями жизни общества, требованиями объективных социальных закономерностей, его соответствие социальной необходимости. И, следовательно, здесь как раз раскрывается глубокий смысл положения Ф. Энгельса о том, что невозможно рассуждать о праве, не касаясь вопроса об отношении между необходимостью и свободой[70]. С этой точки зрения непосредственно-социальные притязания, и, прежде всего господствующие, выражающие коренные потребности экономического базиса данного классового общества, являются ближайшим подступом к праву как юридическому феномену, его ближайшей социальной основой, его сущностью (второго порядка). В зависимости от своего содержания, конкретной социально-классовой обстановки они имеют значение в одних случаях основания для революционных действий в отношении существующих юридических установлений, в других — «предвосхищения» (по словам К. Маркса) установленного законом права.

Непосредственно-социальные притязания — не только ближайшая социальная основа права как юридического явления, но и фактор, способный через механизм правосознания оказывать прямое влияние на юридическое регулирование общественных отношений, внедряться в правотворчество и применение права, и это обусловливает, например, самую возможность борьбы трудящихся в условиях эксплуататорского общества за юридическое признание «обычного права бедноты», прав человека и т. д. При становлении же юридических систем, а также при их революционной смене непосредственно-социальные притязания в виде революционного правосознания, с опорой на государственное принуждение, как бы прямо врываются в сферу официального государственного регулирования, становятся в указанных условиях своего рода фактическим революционным правом, выполняющим функции юридической системы. Именно так, надо полагать, следует понимать мысль М.И. Калинина, когда он писал в отношении социалистической революции, что «в первые моменты революции решающим фактором права, разумеется, являлась прямая, непосредственная вооруженная сила. Вооруженная сила определяла право»[71].

Представляется в высшей степени важным привлечь внимание к тому, что если брать социальные явления, именуемые непосредственно-социальными правами, или притязаниями, в «чистом» виде, то нужно видеть их качественное отличие от права как юридического феномена[72]. Все то, что, казалось бы, как основательно их объединяет — и наличие в том и другом случаях известного состояния социальной свободы, и использование там и здесь термина «вправо», и тесная связь между ними в реальных, жизненных процессах, и даже свойственная им обоим нормативность, — не устраняют того решающего обстоятельства, что перед нами разноплоскостные социальные явления. Они относятся к разным срезам социальной жизни, теоретически осваиваются различными областями общественных знаний — общей социологией или правоведением, и потому требуют в высшей степени четкого, корректного применения к ним соответствующего понятийного аппарата в терминологии[73]. Достаточно к ранее сказанному добавить хотя бы то, что нормативность в отношении непосредственно-социальных (фактических) прав имеет специфическое смысловое значение. Она характеризует не наличие общих масштабов, моделей поведения, что свойственно праву в юридическом смысле, а другое (кстати, в ином плане тоже распространимое на право в юридическом смысле) — правильность, социальную оправданность данных явлений, поведения участников общественных отношений, их соответствие требованиям объективных закономерностей, социальной необходимости[74]. Заметим, что такое, столь разное значение термина «нормативное» и дает возможность понять, насколько неприемлема юридизация непосредственно-социальных притязаний, их трактовка (как это к аналогичному кругу явлений делала концепция «естественного права») в виде некоей, существующей параллельно праву в юридическом смысле особой нормативной «системы регулирования»[75].

И, следует думать, коренная ошибка авторов, настойчиво подчеркивающих недопустимость сведения права к закону и пытающихся сконструировать его широкое определение, кроется не в том, что они доказывают давным-давно уже доказанное различие между содержанием и формой права, а в том, что они не принимают в расчет тот неюридический смысл, который придавали основоположники научного коммунизма термину «право» при рассмотрении ряда «до» или «вне» юридических социальных явлений[76]. Сторонников «широкой» трактовки права должно было бы насторожить уже то обстоятельство, что попытки подобного рода приводят к формулированию лишь весьма общих, лишенных необходимой (юридической) четкости положений (в частности о связи права и социальной свободы), таких, которые все дальше отходят от сущностных характеристик права в классовом обществе, а также от правовой действительности, от многообразных вопросов законности, юриспруденции, юридической практики. Это и понятно. Различный науковедческий статус явлений, обозначаемых словом «право» (общесоциологический или юридический)[77], препятствует выработке единого и содержательно богатого, «работающею» понятия, толкает на то, чтобы либо осознанно юридизировать непосредственно социальные явления, либо, переключаясь на чисто социологический ракурс, ограничиваться формулированием одних лишь упомянутых выше весьма общих положений.

2. Сущность права.

Ключевая, основополагающая идея марксистско-ленинского подхода к праву в юридическом смысле (дальше просто — право) выражена в положении о его классовой сущности — о том, что право воплощает волю экономически господствующего класса (трудящихся во главе с рабочим классом — в социалистическом обществе) и в соответствии с этим является социально-классовым регулятором.

Это положение опирается на широко известный марксистский взгляд на право как на возведенную в закон волю господствующего класса, содержание которой определяется материальными условиями его жизни[78]. Развитое ленинскими мыслями о праве как регуляторе[79], о законе как мере политической и другими, указанное положение в единстве с марксистско-ленинскими воззрениями на структуру общества, на соотношение в нем базиса и надстройки и служит общетеоретическим фундаментом того понимания права, которое разработано в советской юридической науке, в юридической науке других социалистических стран.

К сущностной характеристике права относится также его связь с социальной свободой в классовом обществе, связь, так четко проявившаяся при рассмотрении возникновения социального явления, обозначаемого словом «право» (I.4.4.). Ведь, как писал. К. Маркс, «свод законов есть библия свободы народа», причем в законах, во всеобщих нормах «свобода приобретает безличное, теоретическое, независимое от произвола отдельно индивидуальное существование». В классовом обществе именно в законах, во всеобщих нормах, т. е. в объективном праве, и находит одно из основных своих выражений классово определенная социальная свобода. «Юридически признанная свобода, — говорил К. Маркс, — существует в государстве в форме закона»[80]. В объективном праве социальная свобода выступает в виде нормативно-организованной свободы: она проходит сквозь призму классово организованных, государственных интересов, и выражающий ее феномен (право), связываясь с социальной ответственностью, оснащается комплексом свойств: общеобязательной нормативностью, формальной определенностью и др., необходимых для обеспечения организованности социальной жизни, соответствующей интересам господствующего класса. И что наиболее существенно, при помощи объективного права констатируется и обеспечивается главное в классовом господстве — юридическая свобода господствующих индивидов в отношениях собственности, политической власти, в осуществлении ими господствующего положения во всех сферах жизнедеятельности классового общества.

Схема 2. Соотношение права в непосредственно-социальном и юридическом смыслах

Классовая природа права, нацеленность его на обеспечение классово определенной организованности в социальной жизни позволяют увидеть ту его существенную особенность, которая выражает органическое единство свободы и ответственности[81]. Можно, пожалуй, предположить даже, что в классовом обществе при прогрессивных социальных условиях именно юридическое регулирование является социальной формой, в принципе способной обеспечить оптимальное соединение свободы и ответственности, причем такое, при котором социальная свобода выступает в наиболее действенном и значимом виде — в виде социальной активности[82].

Социальная свобода ближайшим образом «подступает» к объективному праву в виде того специфического социального явления, которое в данной работе названо непосредственно-социальными притязаниями (а социальная ответственность — в виде социального долга). С этой точки зрения есть основания для того, чтобы признать непосредственно-социальные притязания господствующих классов, а также, возможно, и социальный долг сущностью объективного права «второго порядка»[83] (см. схему 2).

3. Противоречивость сущности права.

Единая классовая сущность права в полном согласии с объективной диалектикой окружающей нас действительности отличается противоречивостью.

Такой подход к праву принципиально важен для диалектико-материалистического истолкования этого сложного социального явления. «В собственном смысле, — говорил В.И. Ленин, — диалектика есть изучение противоречия в самой сущности предметов»[84].

В чем состоит противоречие в сущности права?

Право является орудием классово-политического господства: так как право выражает государственную волю господствующего класса (которая, в свою очередь, обусловлена требованиями данного экономического базиса), оно является политическим инструментом, средством классового политического господства. При помощи права решаются коренные политические, экономические задачи в классово-антагонистическом обществе: закрепляется диктатура господствующего класса, осуществляется подавление классовых противников, проводятся принципиальные экономические, социально-политические мероприятия, угодные господствующему классу.

Вместе с тем, будучи возведенной в закон волей господствующего класса, право в данном классовом обществе является инструментом общесоциального регулирования — основным регулятивным «устройством», призванным обеспечивать функционирование классового общества как единого социального организма. В соответствии с той ролью, которую выполняет государство в осуществлении «общих дел, вытекающих из природы всякого общества»[85], право является таким социальным регулятором, посредством которого и достигаются главным образом общественное упрочение способа производства, его относительная эмансипация от просто случая и просто произвола, урегулированность и порядок в общественных отношениях, возможность существования классового общества как целостной системы[86]. Обе стороны сущности права нельзя отрывать друг от друга или изображать их в качестве «двойственной» сущности[87]; они лишь стороны, моменты, по выражению К. Маркса[88], единой, хотя и внутренне противоречивой, сущности права как классового регулятора. Именно — классового! Ведь и регулятивная сила права как общесоциального регулятора обусловлена необходимостью обеспечить функционирование общества как единого организма в условиях существования классов. Именно это обстоятельство (уникальное с точки зрения сложности решаемых здесь задач) и вызвало к жизни потребность существования такого мощного общесоциального регулятора, каким является право[89].

В то же время стороны единой классовой сущности права в зависимости от особенностей классовой формации могут находиться в противоречии (в эксплуататорских обществах), иметь неравное развитие. При таком неравном развитии одна из сторон сущности может стать своего рода доминантной, влияющей на общий фон и общую направленность юридического регулирования, и тогда другая сторона сущности отступает на второй план, оказывается как бы приглушенной, проявляется в трансформированном, стертом виде.

И вот здесь важно отметить, что в обществах с антагонистическими классами господствующий класс придает функционированию права как инструмента классового господства доминирующее, а в эксплуататорских обществах — и всепоглощающее значение.

Положение о противоречивых сторонах единой классовой сущности права призвано отразить в самом содержании и научных резервах защищаемой теоретической конструкции особенности не только права в обществах с антагонистическими классами и общенародного права, по и такого своеобразного регулятивного механизма в масштабе всего человечества, как международное публичное право.

Как правило, общетеоретические положения формулируются в юридической науке таким образом, что они ориентированы на внутригосударственное право, и, прежде всего на право, складывающееся в обществах с антагонистическими классами. Факт существования и специфика международного публичного права при этом не принимаются в расчет, и порой оно интерпретируется как «отрасль», существующая чуть ли не в одном ряду с отраслями национальных правовых систем.

Международное публичное право действительно отличается многими особыми чертами, которые в полной мере не укладываются в общепринятые общетеоретические конструкции. Оно не «отрасль», а целостная правовая система, существующая в одном ряду не с отраслями внутригосударственного права, а с внутригосударственным правом в целом. Важная особенность этой системы в науке, думается, в достаточной мере еще не изученная состоит в том, что международное право вбирает все многообразие социальных норм, опосредствующих межгосударственные отношения, — нормы морали, корпоративные нормы, нормы-обычаи. С этим связаны особенности источников международного права, свойственных ему обеспечительно-принудительных мер, механизма действия международно-правовых норм[90].

Но тогда, быть может, международное публичное право — это вообще не право, т. е. «нечто другое», чем-то, что понимается под правом в общетеоретической литературе?

Нет, международное публичное право — это тоже право. Все дело лишь в том, что оно представляет собой его модификацию, находящуюся в иной плоскости, нежели право внутригосударственное.

И один из наиболее существенных моментов, который объясняет специфику международного публичного права, относится как раз к той стороне сущности права, которая выражает его качество общесоциального регулятора. Именно потому, что человечество на данной стадии исторического развития не образует такой целостной системы, как то или иное классово-определенное общество, в области международного права отсутствует необходимость существования мощной социальной силы (со всеми вытекающими особенностями регулирования), как это характерно для организации социальной жизни внутри каждого конкретного классового общества. А это придает международному публичному праву характер такой классовости, которая выражает борьбу и сотрудничество между государствами, группами государств, а в современных условиях — борьбу и мирное сосуществование между социальными системами[91].

4. Право — институционное образование.

Фундаментальный факт, выражающий специфику права как юридического явления, заключается в том, что последнее как раз потому, что формируется и функционирует в классовом обществе, и имеет классовую сущность, конституируется в виде объективного права — институционного нормативного регулятора.

Причем субъективные юридические права (юридическая свобода поведения), неотделимые от юридических обязанностей, понимаются здесь уже как феномен, производный или, во всяком случае, зависимый от объективного права, входящий в его орбиту.

Достойно пристального внимания то обстоятельство, что К. Маркс, Ф. Энгельс, В. И. Ленин, характеризуя право как юридическое явление, неизменно подчеркивали связь права с законом, под которым следует понимать все многообразие нормативных и иных правовых актов, форм права, объективирующих нормативное юридическое регулирование. Ничуть не смешивая право и закон, проводя между ними различия (в одной из своих работ К. Маркс говорит об установленном законом праве[92]), основоположники научного коммунизма рассматривали их как явления близкие, взаимообусловленные. Именно с законом как формой права они связывали главные особенности последнего, в том числе его специфическую нормативность, момент «возведенности» классово-господствующей воли, его положение как особой части надстройки, возвышающейся над экономическим базисом, и т. д.

Есть все основания утверждать, что положение об органическом единстве закона и права как юридического явления — решающий пункт подлинно научного подхода к правовой действительности. Почему? По крайней мере, по двум основаниям.

Во-первых, потому, что социальный смысл воплощения в праве классово-господствующей воли, определенной материальными условиями жизни господствующего класса, состоит в том, что таким путем конституируется мощная социально-классовая сила. Эта сила по своему характеру, параметрам, действию такова, что может существовать именно в виде особого институционного образования; только в таком виде право отличается всеобщностью[93], общеобязательностью, качеством стабилизирующего фактора и т. д. И именно в таком институционном виде, надо заметить, право является специфическим социальным образованием, характеризуется особыми свойствами, жесткой структурой, своеобразными закономерностями, всем тем, что позволяет видеть в нем предмет особой науки — правоведения. Объективируется же право в особое институционное социально-классовое нормативное образование через закон — юридические формы, которые одни способны организовать право как своеобразное юридическое явление, привести к конституированию целостного, отличающегося мощной силой социального явления. Рассматривая меры по ограждению работающих детей и подростков от разрушительного действия капиталистической системы, К. Маркс указывал: «Это может быть достигнуто лишь путем превращения общественного сознания в общественную силу, а при данных условиях этого можно добиться только посредством общих законов, проводимых в жизнь государственной властью»[94]. После завоевания политической власти, писал Ф. Энгельс, господствующий класс «придает своим притязаниям всеобщую силу в форме законов»[95].

Во-вторых, потому, что закон (в глубоком социально-философском смысле) представляет собой высшее и стабильное воплощение нормативности. Той нормативности, которая даже в своем первичном, элементарном виде способна исключить, говоря словами К. Маркса, «просто случай» и «просто произвол», а в праве, получив качество всеобщности, по самой своей природе выступает как фактор, противостоящий (разумеется, в зависимости от конкретных экономических, социально-классовых условий) произволу, своеволию отдельных индивидов и групп людей.

Институционность права является той его чертой, которая позволяет говорить о «двойной» его надстроечной природе; относясь в общем к идеологическим явлениям, к общественному сознанию[96], право вместе с тем и именно потому, что является образованием институционного порядка в единстве с государством составляет особую часть надстройки над экономическим базисом.

Особенности права как институционного образования свидетельствуют о том, что в области правовой действительности необходим более глубокий, более тонкий, диалектический подход к освещению формы и содержания права. Субстанция, «вещество» права, представляют собой выраженные в формализованном виде, в текстах правовых актов, — правила, предписания. Отсюда — особый, высокий уровень объективированности, который позволяет использовать понятие «институционное образование» в строгом смысле этого выражения[97] и который в отличие от объективированности таких явлений, как правосознание, выводит право на плоскость четкой, предметно очерченной реальности. Потому-то форма права — не просто нечто внешнее по отношению к его содержанию (как это нередко толкуется, например, при рассмотрении соотношения нормы и статьи закона, системы права и системы законодательства), а сама организация содержания, которое объективируется и существует, лишь будучи отлитым в известные формы. Причем это касается не только внутренней формы, выражающей четкую структурированность права как «материализованой системы»[98], но и внешней формы — законов, иных правовых актов, представляющих собой необходимый, конститутивный момент в формировании и самом существовании права[99].

В то же время существенно важен и такой момент. Характеризуя право как явление близкое, взаимообусловленное с законом, вне его в своем развитом виде невозможное, не следует интерпретировать единство между ними таким образом, что сам по себе закон (правовой акт) — это и есть собственно право и что, следовательно, любые и всякие правовые акты или их совокупность сами по себе образуют право. Законы в указанном выше смысле — средство, инструмент конституирования права, придания классово-господствующей воле качеств институционного нормативного регулятора, обладающего мощной социальной силой. Самое же право потому и право, что отличается нормативностью, «возведенностью», является воплощением юридической свободы поведения участников общественных отношений, нормативным критерием правомерности этого поведения (дозволенного и запрещенного) и, следовательно, раскрывается как специфический феномен в единстве объективного и субъективного права (I.5.7.). А это значит, что законы, иные акты государства, лишенные такого рода «возведенности», — особого, отмеченного К. Марксом специфического правового содержания, воплощающего идею классово определенной справедливости, могут стать в условиях эксплуататорского общества «пустыми масками», а то и «законодательством произвола»[100].

На последний из приведенных моментов необходимо обратить специальное внимание.

Если в соответствии с теоретико-прикладным профилем правоведения попытаться выделить ту характеристику права, которая ориентирована на практическую сторону правовой действительности, то право предстает в виде определителя (меры) юридически дозволенного простора правомерного поведения людей, их коллективов, социальных образований и, следовательно, критерия юридической правомерности (соответственно — неправомерности) этого поведения. Глубина марксистско-ленинской концепции права, оттеняющей его классовую природу, его значение мощной классовой силы, обусловленной экономическим базисом, в том и состоит, что указанный подход помимо всех иных моментов объясняет необходимость того, чтобы свобода поведения участников общественных отношений в классовом обществе воплощалась в системе субъективных юридических прав, опирающихся на государственно-властный критерий правомерного и ненравомерного т. е. на специфическое институционное нормативное образование — объективное право.

Одно замечание о терминологическом обозначении силы права как институционного образования. Здесь целесообразно использовать выражение «юридическая энергия», под которой следует понимать реальное организационное действие права, упорядоченную обязательность, опирающуюся на возможность государственного принуждения, когда право фактически выступает в качестве основания, определяющего правомерность (и неправомерность) поведения. Слово «энергия» целесообразно использовать потому, что при освещении вопросов силы права важно в ряде случаев указать на реальное действие этой силы, связывая его к тому же с тем или иным элементом правовой действительности. Уже в данном месте необходимо подчеркнуть, что именно право как институционное образование, выступающее в виде системы нормативных предписаний, является фактическим источником и носителем юридической энергии, а следовательно, критерием, на основе которого определяется правомерность (и неправомерность) поведения участников общественных отношений.

Рассмотрение права как социальной силы требует, надо думать, использования еще одной категории, которую можно назвать «регулятивные качества права» в отличие от первичных свойств права (общеобязательной нормативности, формальной определенности, системности, государственной гарантированности, правообязывающего действия). Регулятивные качества представляют как бы проекцию первичных свойств на социальные процессы, выражающую потенциальные возможности права, его способности, понимаемые, разумеется, в том смысле, в каком это допустимо в отношении надстроечных явлений.

Основные проявления и показатели мощной социальной силы права — его качества:

всеобщности: способность ввести и обеспечивать в общественной жизни в принципе общий для всех субъектов, единый, одинаковый для всех порядок, функционирующий непрерывно во времени; при этом охватывать регулирующим воздействием весьма широкий круг общественных отношений, обеспечивать закрепление и охрану отношений и ценностей в самых различных сферах социальной жизни, в том числе в тех, которые опосредуются иными социальными нормами;

стабилизирующего фактора: способность обеспечивать устойчивость, постоянство данного порядка в общественных отношениях, причем надолго вперед, на постоянной, на неизменной в принципе основе;

социальной формы, дающей эффект «гарантированного результата»: способность на максимальное, насколько позволяет социальный надстроечный инструментарий, воздействие на людей — достижение заложенных в юридических нормах программ, моделей поведения;

формы, обеспечивающей социальную активность: способность определять содержание, объем и рамки социальной свободы участников общественных отношений, меру их самостоятельности, свободного, инициативного действования.

Все эти регулятивные качества выражают, разумеется, потенциальные способности права, его резервы, его возможную юридическую энергию. Как конкретно они проявляются в той или иной правовой системе, каковы их соотношение, удельный вес и реальное социальное значение, зависит от классовых, социально-исторических условий, особенностей содержания, сущности данной правовой системы и некоторых иных факторов.

5. Право — индивидуально-правовая деятельность — правосудие.

Классовая сущность права предопределяет не только его особенности как институционного образования, его силу, свойственные ему регулятивные качества, но и характерные черты юридически значимой индивидуально-правовой деятельности компетентных органов, прежде всего органов правосудия, суда (а в ряде случаев — и самих участников общественных отношений).

По своим исходным моментам необходимость указанной деятельности сопряжена со спецификой права, выраженного в своего рода абстракциях — общих нормах спецификой, требующей, чтобы на основе действующих норм было обеспечено их индивидуализированное, конкретизированное действие, правовое решение разнообразных вопросов, вытекающих из ситуаций, которые имеют юридическое значение. В том-то и состоит одно из важных достоинств права, что оно, будучи нормативным, общеобязательным (всеобщим) регулятором, в то же время вбирает в себя достоинства индивидуального регулирования общественных отношений (I.4.4.).

Индивидуально-правовая деятельность, имеющая при режиме законности характер применения права, приводит к выработке индивидуальных правовых предписаний. Эти предписания, содержащиеся, в частности, в решениях судов по гражданским и уголовным делам, в разовых актах административных органов, выполняют преимущественно обеспечительную функцию, нацелены на то, чтобы обеспечить, поддержать, довести до

необходимого результата заложенные в нормах общие программы поведения людей. Вместе с тем они в известных пределах выполняют и индивидуально-регулятивную функцию: конкретизируют содержание прав и обязанностей, вид и объем мер государственного принуждения и т. д. Иначе говоря, индивидуальные предписания, хотя и не входят в собственно право, все же вслед за юридическими нормами могут быть источниками, носителями юридической энергии, критериями правомерности поведения участников общественных отношений[101].

И вот здесь должно быть принято во внимание следующее.

Решающее, что раскрывает социально-политическое и юридическое значение индивидуально-правовой деятельности, — это особенности данной общественно-экономической формации, классовая сущность права. Социально-экономические, политические потребности общественной жизни, воля господствующего класса проводятся не только через объективное право, но и через государственно-властные индивидуальные предписания. Последние, таким образом, играют весьма заметную роль в обеспечении того, чтобы правовое регулирование воплощало нормативность в смысле социальной оправданности, обоснованности, правильности с позиций господствующих общественных отношений. Это предопределяет и оценку индивидуально-регулятивных элементов, их реального значения, которое в зависимости от состояния законности, иных социально-политических условий может заключаться как в устранении теневых сторон нормативного регулирования, в его обогащении, так и в классово определенной корректировке, «исправлении» юридических норм, в деформации «записанного» в праве.

В эксплуататорских обществах властно-индивидуальная деятельность государственных органов во многих случаях связана с нарушением законности. Именно индивидуально-правовая деятельность (судебное и административное усмотрение) позволяет судебным и иным органам эксплуататорского государства сводить на нет внешне демократические правовые установления, выхолащивать их относительно прогрессивное содержание, подправлять законы, принятые государством в результате давления революционных, прогрессивных сил. Все это и обеспечивает, порой при довольно привлекательном фасаде законодательства, функционирование юридической системы как последовательно эксплуататорски-классового регулятора.

В социалистическом обществе индивидуальные предписания носят строго поднормативный характер. В условиях режима социалистической законности индивидуальное регулирование вообще может быть признано правовым лишь постольку, поскольку осуществляется на основе, в пределах, формах и процедурах, предусмотренных юридическими нормами. При режиме строгой законности единственно социально оправданным, закономерным соотношением между юридическими нормами и индивидуальными предписаниями является такое, при котором первые (юридические нормы) выступают исходными, юридически первичными, а вторые (индивидуальные предписания) — производными, юридически вторичными. Именно тогда при помощи актов судебных, а также иных правоприменительных органов возможно обогатить правовое регулирование, в полной мере осуществлять его с учетом конкретных жизненных ситуаций.

6. Правовая система.

Прежде всего обратим внимание на следующее. В связи с индивидуально правовой деятельностью компетентных органов; как бы вбирая юридическую энергию индивидуальных предписаний, складывается особый юридический феномен, близкий по ряду черт, хотя и не тождественный, к юридическим нормам (по постоянству функционирования, стабильности, по своей субстанции, характеризующейся единством в своих первичных проявлениях содержания и формы).

Это — судебная, а также (правда, в меньшей мере) и иная юридическая практика, представляющая собой специфический участок правовой действительности, на котором тоже можно проводить в жизнь классовость права и в связи с этим оказывать многогранное влияние на правовое регулирование (1.20.1.).

Конститутивное значение в правовой действительности имеет еще одно явление, которое прямо выражает классовость права, — господствующее правосознание точнее, все то, что принадлежит к правовой идеологии (1.13.3.).

Итак, в правовой действительности выделяются такие взаимодействующие основные элементы, имеющие конститутивное значение, — собственно право, юридическая практика, правовая идеология.

Каким же понятием возможно охватить все эти элементы? Да причем так, чтобы в полной мере сохранить в четком, «неразмытом» виде категорию, выражающую главное в правовой действительности, само институционное социально-классовое нормативное образование— объективное право?

Понятием, которое бы охватило на основе юридических норм в единстве и во взаимосвязи все конститутивные элементы правовой действительности и обрисовало, так сказать, общую конструкцию действующего права в той или иной стране, является понятие правовой системы. Это понятие (которое, несмотря на близкое звучание и некоторые точки соприкосновения рассматриваемых явлений, нужно строго отличать от понятия системы права — строения права как нормативного образования) призвано не только дать конструктивную характеристику правовой действительности, ее структурного построения[102], но и отразить генетический аспект системы[103], в данном случае — роль и соотношение правотворчества и правоприменительной деятельности компетентных органов. Понятие правовой системы следовательно, одной из своих граней охватывает деятельность учреждений, выполняющих юридические функции, — законодательных, судебных[104].

Есть достаточно веские основания полагать, что понятие правовой системы наряду с указанными главными конститутивными элементами включает и другие элементы, из которых складывается подвижная, динамическая часть системы. Обратимся для наглядности к схеме (охватывающей при значительной, как и всякая схема, степени условности лишь важнейшие элементы и связи правовой действительности). К правовой системе, ее динамической части (см. правую часть схемы) относятся индивидуальные правовые предписания, а также правоотношения, т. е. рассматриваемые в единстве реальные субъективные права и юридические обязанности, и юридические санкции — меры государственно-принудительного воздействия. Правовая система неотделима и от системы законодательства (см. левую, часть схемы), точнее, всей совокупности правовых актов-документов, в том числе нормативных, интерпретационных, индивидуальных, представляющих собой средство институализации и форму бытия содержательных элементов правовой системы — и из статической части (см. среднюю часть схемы), т. е. юридических норм, правоположений практики, и из динамической части — индивидуальных предписаний[105].

Схема 3. Правовая система

Из изложенного ясно, что понятие правовой системы — более широкое, объемное, чем понятие собственно права[106]. Но было бы ошибочным жестко разграничивать их. Коль скоро применительно к правовой действительности речь идет о единой, целостной системе (в рамках данного классового общества), то ее особенности, ее нормативное содержание выражаются именно в объективном праве — особом институционном социально-классовом нормативном образовании, тем более что некоторые свойства права (правообязывающее действие, динамизм) раскрываются в рамках и через элементы правовой системы в целом. Вместе с тем все то, что наряду с собственно правом входит в правовую систему: юридическая практика, правовая идеология, а также другие элементы (в особенности индивидуальные государственно-властные предписания, субъективные права), можно рассматривать в качестве своего рода проявлений права, т. е. самостоятельных элементов правовой действительности[107]. Таких, которые, функционируя по законам целостной системы, в то же время «сопровождают» объективное право, раскрывают, развертывают, выявляют его классовую сущность, его черты как социально-классового нормативного регулятора[108], а иногда, при становлении правовых систем (речь идет о конститутивных элементах — правовой идеологии, практике), способны его как бы заменить[109].

Использование понятия «правовая система» требует уточнения его места среди других наиболее широких правовых понятий, в том числе таких, как «правовая надстройка», «механизм правового регулирования», «правовая действительность». Это место может получить, надо полагать, достаточно точную обрисовку, если сразу же отметить, что в целом понятие «правовая система» и «правовая надстройка» по объему почти совпадают. В то же время в последнюю из указанных категорий, охватывающих всю сумму правовых явлений данного общества по отношению к базису, включается также негосподствующая правовая идеология, все формы и проявления правосознания — противоборствующая действующей правовой системе часть надстройки. Целостный, системный характер явлениям правовой действительности, образующим правовую надстройку, сообщают как раз их единство и взаимосвязь, выраженные в понятии «правовой системы».

Понятие «механизм правового регулирования» — столь же широкое, как и понятие «правовая надстройка». Оно тоже включает в себя все существующие в данном обществе правовые явления, но характеризует их в процессе функционирования, т. е. не в статичном, а в динамичном виде.

Значение обобщающего, синтетического понятия, охватывающего правовые явления и в статичном и в динамичном ракурсах, т. е. весь мир правовых явлений, имеет категория «правовая действительность» (или «правовая жизнь»), которая и обрисовывает с внешней стороны предмет юридической науки.

Следует при этом заметить, что указанные широкие понятия не перекрывают друг друга, каждое из них имеет достаточные основания для самостоятельного существования. И дело не только в том, что рассматриваемые понятия имеют различия в объеме, но главным образом в том, что они выполняют особую функцию в понятийном аппарате, характеризуя правовые явления с различных сторон — либо их отношения к экономическому базису (правовая надстройка), либо их системного субстанционального содержания (правовая система), либо функционирования (механизм правового регулирования), — либо во всем многообразии их сторон (правовая действительность).

7. Объективное и субъективное право.

Из элементов правовой системы необходимо особо выделить ту группу правовых явлений, которая, хотя и относится к подвижной, динамической части ее ткани, весьма близка к объективному праву как особому институционному социально-классовому образованию. Это — субъективные права.

Правда, как бы ни были близки к объективному праву связанные с ним субъективные права, они явления разнопорядковые, занимающие в правовой действительности свои, особые места. Здесь важно не потерять из виду специфику объективного права как институционного нормативного образования. Субъективные права — не основание юридического регулирования, не источник юридической энергии, а результат ее претворения в жизнь, последствие конкретизированного воплощения нормативных предписании в виде точно определенной юридической свободы, ее меры для данного лица. К тому же субъективные юридические права существуют в нераздельности с юридическими обязанностями, неотделимы от них.

Вот почему вызывает сомнение допустимость употребления при рассмотрении субъективных прав терминов, используемых обычно при характеристике юридических норм: «модели поведения»[110] или «масштабы поведения»[111]. Употребление подобной терминологии, хотя бы и с пояснениями, с добавлением слов «конкретные», «персонифицированные», приводит к терминологическому отождествлению юридически разнородных, разноуровневых явлений — правовых норм и субъективных прав, к тому, что стирается качественное различие между нормативной основой юридического регулирования и промежуточным, близким к завершающим, звеном его механизма — субъективными правами и юридическими обязанностями[112], (их лучше назвать «мера поведения»).

В то же время нельзя упускать из поля зрения главное: субъективные права, рассматриваемые в единстве с обязанностями, — одно из главных проявлений объективного права, проявление, быть может, наиболее «приближенное» к собственно праву, показатель его специфического правового содержания, реальное выражение всего того, что отличает объективное право от просто законов, а тем более от «законодательства произвола».

Близость субъективных юридических прав к объективному праву высвечивает одно из глубинных оснований юридического регулирования, значение права как институционного нормативного выражения классово определенной социальной свободы, призванного обеспечивать условия и простор для самостоятельного, инициативного поведения участников общественных отношений, для развертывания их социальной активности. С данной стороны и проявляется важнейшая черта собственной ценности права, и именно с данной стороны право прямо «выходит» на коренные проблемы социального развития, демократии, культуры, что позволяет охарактеризовать его в качестве активного фактора и существенного выражения социального прогресса.

Нетрудно заметить, что на субъективных правах «замыкается» закономерная для права цепь зависимостей, идущих от объективных потребностей экономического базиса данного классового общества к непосредственно-социальным притязаниям и от них (в условиях сложившихся юридических систем — всегда через объективное право) — к юридической свободе поведения, т. е. к субъективным правам, неотделимым от юридических обязанностей.

Отсюда же — место и роль субъективных прав в правовой системе. Специфически правовую окраску всему механизму правового регулирования в классовом обществе придают именно субъективные права (рассматриваемые в единстве с юридическими обязанностями) которые или, во всяком случае, при участии которых, причем в каждой отрасли права по-разному, в его работу включается весь юридический инструментарий.