«ДОКТРИНА МОНРО»

«ДОКТРИНА МОНРО»

Назначив в 1819 году Мануэля Торреса представителем Колумбии в США, Боливар возобновил интенсивную кампанию за дипломатическое признание Колумбии северным соседом. С большой выдержкой, тактом и настойчивостью Торрес выполнял поставленную перед ним задачу. Он считал США «естественным союзником» латиноамериканских стран и вплоть до своей смерти в сентябре 1822 года систематически направлял государственному департаменту ноты, содержавшие подробную информацию о событиях в Южной Америке и укреплении позиций республики Великая Колумбия. Перебравшись в Вашингтон из Филадельфии, где он долго оставался, прикованный болезнью к постели, Торрес в ходе неофициальных встреч с государственным секретарем Дж. К. Адамсом и президентом Дж. Монро аргументированно доказывал им выгодность для США дипломатического признания Колумбии и других молодых государств, завоевавших независимость. В частности, в декабре 1820 года он предложил Адамсу начать переговоры о заключении договора о дружбе, торговле и навигации. Такой договор заложил бы основу для оборонительного союза двух стран, необходимого для нейтрализации угроз «Священного союза».

Министр иностранных дел Гуаль из Боготы поддерживал усилия дипломатического представителя Колумбии в Вашингтоне. Так, он направил членам правительства и Конгресса США текст Конституции Великой Колумбии и другие законодательные акты. Эти документы должны были убедить США в том, что республика Великая Колумбия прочно встала на ноги и является демократическим государством.

Давала ли результаты такая дипломатия Великой Колумбии – сказать определенно трудно. Однако, принимая во внимание обстановку в США в то время, можно считать ее своевременной и действенной. В 1822 году президент США препроводил все ноты Торреса членам Конгресса вместе с предложением правительства рассмотреть вопрос о признании южных соседей. Некоторые исследователи полагают даже, что Торрес своими беседами навел президента Монро на мысль провозгласить его знаменитую доктрину [273].

В Соединенных Штатах многие понимали невозможность вечно придерживаться нейтралитета в отношении бескомпромиссной схватки между Испанией и ее колониями в Америке. Эта политика уже принесла им немало выгод. Однако опоздать с ее пересмотром означало понести серьезные потери в борьбе за влияние в Латинской Америке. Широкое распространение получил памфлет «Письмо к Джеймсу Монро относительно современного положения в Южной Америке», появившийся в 1817 году. В нем осуждалась «чрезвычайно осторожная» политика администрации и выдвигалось требование официального признания восставших испанских колоний.

Впечатляющие победы армий Боливара и Сан-Мартина поставили перед внешней политикой США в практическом плане вопрос о дипломатическом признании молодых независимых государств, освободившихся от господства Испании и Португалии. Вокруг этой проблемы в правительстве, Конгрессе и среди общественности США в начале 20-х годов развернулась острая борьба. Множество факторов оказывали воздействие на расстановку политических сил в США.

Объективно США, как и Англия, были заинтересованы в ликвидации испанского и португальского владычества в Америке, поскольку для их товаров и капиталов открывался новый огромный рынок. Это делало их противниками политики «Священного союза», защищавшего незыблемость власти монархов. Между Лондоном и Вашингтоном происходил интенсивный обмен мнениями относительно возможности проведения согласованной политики в «испаноамериканском вопросе». На этом общность интересов США и Англии кончалась.

Латинской Америке суждено было стать ареной длительного соперничества двух англосаксонских держав. Донесения дипломатических агентов, направленных Вашингтоном в испанскую Америку, полны бесконечными сетованиями по поводу активного проникновения английских товаров в страны континента и роста политического влияния Англии. США в то время было трудно тягаться в экономическом и военном отношении с «владычицей морей» Великобританией. В первой половине 20-х годов объем английского экспорта в Южную Америку в четыре- пять раз превышал аналогичные показатели США. По мнению сторонников активной внешней политики США, в таких условиях следовало взять реванш на дипломатическом поприще в этой части мира и опередить Англию и другие державы в официальном признании независимости латиноамериканских стран.

Администрация Адамса – Монро не торопилась, однако, с принятием решения. Она проводила зондаж позиций Англии и Франции, направляла к южным соседям неофициальных дипломатических агентов для ознакомления с положением на местах, передавала в Конгресс поступавшие от агентов доклады о ходе войны за независимость в испанской Америке и т. д. Адамс в своих мемуарах объяснял такую политику не отсутствием желания помочь южным соседям, а необходимостью убедиться в прочности положения новых правительств, возникших в этой части мира. В ежегодном послании о положении в стране, направленном Конгрессу в конце 1821 года, президент Монро уделил войне за независимость в испанской Америке всего несколько строк. Он сообщил о значительных успехах патриотов и выразил надежду на скорое окончание войны. Правительство США видит свою задачу в том, заявил Монро, чтобы путем «дружественных советов» помочь Мадриду заключить мир со своими бывшими колониями [274].

Выжидательная позиция Белого дома в немалой степени была обусловлена также остротой внутриполитической борьбы в США между промышленным Севером и рабовладельческим Югом. Позднее противоречия между ними привели к гражданской войне. Представители рабовладельческих штатов яростно сопротивлялись признанию молодых независимых государств Латинской Америки, где предоставляли свободу рабам-неграм.

Затяжные дебаты по этой проблеме происходили в Конгрессе США. Председатель палаты представителей Генри Клей и его последователи не жалели красноречия, доказывая необходимость нормализации политических отношений с южными соседями. Такая акция, говорил Клей, адресуя свои слова противникам давно назревшего шага в Конгрессе США и за его пределами, откроет для американского бизнеса новый перспективный рынок и обеспечит ему пальму первенства в эксплуатации огромных природных богатств этого региона. Таким образом, заключил он свою известную речь в конгрессе в марте 1818 года, «признание независимости испанской Америки является делом первостепенной важности» [275]. Конгрессмены горячо аплодировали Клею, но голосовали против его предложений. Так, первое предложение Клея о выделении средств на содержание американского посольства в Буэнос-Айресе было отклонено 115 голосами против 45. Только когда португальский королевский двор первым встал на путь признания латиноамериканских стран и дальнейшая затяжка в этом вопросе могла обернуться против интересов США, американский Конгресс 4 мая 1822 г. принял решение ассигновать 100 тыс. долл. для финансирования дипломатических представительств в независимых государствах Американского континента, что рассматривалось как официальное заявление о признании тех латино-американских стран, которые способны эффективно осуществлять свой суверенитет [276]. Практическая реализация этого решения затянулась на ряд лет.

Государственный секретарь Адамс, заняв после Монро пост президента и отслужив свой срок, удалился от дел и последние годы жизни посвятил писанию мемуаров. В его многотомном сочинении содержатся интереснейшие свидетельства участника событий того времени. Есть там и описание торжественной процедуры возведения Белым домом дипломатического эмиссара Боливара в ранг официально признанного поверенного в делах Колумбии. Это описание выдержано в умильно-пасторальных тонах. По словам Адамса, Мануэль Торрес был так стар и болен, что еле держался на ногах и не мог без посторонней помощи передвигаться. Тем не менее он прибыл 17 июня 1822 г. в Белый дом и был представлен президенту Монро, усадившему его рядом с собою. Если верить Адамсу, Торрес говорил об историческом значении дипломатического признания республики Колумбия великой северной демократией. Монро, в свою очередь, выразил пожелания процветания Колумбии и так растрогал своим добрым отношением Торреса, что последний разрыдался от счастья [277]. В воспоминаниях государственных деятелей на склоне лет многое видится в розовом свете.

Великая Колумбия первой удостоилась чести принимать чрезвычайного и полномочного посланника США. Государственный секретарь Адамс в инструкциях Ричарду Андерсону из штата Кентукки, назначенному на этот пост, предписывал приложить максимум усилий для скорейшего заключения торгового договора между двумя странами и установления дружественных политических связей. «Если республике Колумбия удастся сохранить всю территорию, которой она сегодня владеет, и ей посчастливится иметь правительство, способное на деле защищать интересы своего народа, – подчеркивал Адамс, – она сможет занять место среди наиболее могущественных государств мира» [278]. В 1822 году правительство США установило официальные дипломатические отношения также с Мексикой, Затем, в 1823 году, последовало дипломатическое признание Чили и Буэнос-Айреса. В 1824 году настала очередь Центральной Америки и Бразилии, а в 1826 году – Перу. Однако, как заявил Адамс в ответ на протест Испании, «это признание не предполагает лишить законной силы какое-либо право Испании или препятствовать применению любых средств, которые она, может быть, пожелает или сможет использовать с целью воссоединения этих провинций с остальными владениями» [279]. Признание за Испанией такого права сводило на нет заявления официальных лиц в Вашингтоне о «дружественном содействии» США делу независимости народов региона. Один из деятелей ближайшего окружения Генри Клея с немалой долей горечи заметил, что США слишком долго откладывали решение о признании. По его словам, «в свое время признание выглядело бы благородным актом», теперь же оно «предстает как расчетливый шаг, продиктованный исключительно своекорыстным интересом». Даже восторженные почитатели североамериканской демократии в Латинской Америке не могли закрывать глаза на действительность.

В декабре 1823 года США провозгласили «доктрину Монро», послужившую краеугольным камнем панамериканизма. По свидетельству американского историка X. Хоскинса, семена «доктрины Монро» «были посеяны Джефферсоном и Клеем, ее формулировки были в основном разработаны Адамсом, а свое название она получила главным образом потому, что Монро занимал президентский пост» [280]. В этом утверждении содержится немалая доля истины. «Доктрина Монро» не была единичной дипломатической акцией, порожденной конкретными особенностями международной обстановки в конце 1823 года, а являлась обобщением и развитием сложившейся к тому времени теории и практики внешней политики США.

Немногие внешнеполитические акты США вызывали во всем мире столь бурные и долгие, вплоть до сегодняшних дней, споры и дебаты. «Доктрина Монро» породила огромный поток официальных и неофициальных комментариев, исследований, памфлетов. Так, каталог библиотеки Конгресса США, крупнейшего в мире хранилища печатной продукции, под рубрикой «Доктрина Монро» содержит около 400 наименований. Прежде чем окунуться в это море различных мнений и зачастую диаметрально противоположных оценок, следует предоставить слово автору доктрины, ставшей знаменем политики США на многие десятилетия.

2 декабря 1823 г. в ежегодном послании к Конгрессу пятый президент США Джеймс Монро сформулировал ряд принципов американской внешней политики, получивших название «доктрины Монро» [281]. Во-первых, провозглашался принцип запрещения дальнейшей колонизации Западного полушария. В послании утверждалось, что сложившуюся международную обстановку США «сочли подходящей для утверждения в качестве принципа, с которым связаны права и интересы Соединенных Штатов, то, что американские континенты ввиду свободного и независимого положения, которого они добились и которое они сохранили, не должны впредь рассматриваться в качестве объекта для будущей колонизации любой европейской державой».

Во-вторых, в послании проводилось сравнение политических систем европейских держав с американской политической системой, которая объявлялась более совершенной, «созревшей благодаря мудрости ее самых просвещенных граждан и в рамках которой мы пользуемся беспримерным счастьем». На этом основании, а также в связи с тем, что в «войнах европейских держав, в вопросах, касающихся их самих, мы никогда не принимали участия», президент Монро декларировал от имени США: «Мы будем рассматривать любую попытку с их (т. е. европейских держав. – Авт.) стороны распространить их систему на любую часть нашего полушария опасной для нашего спокойствия». При этом уточнялось, что США не намерены препятствовать (да они и не имели в то время для этого реальных сил) европейским державам свободно хозяйничать в своих колониях в Западном полушарии, что подразумевало и подавление ими национально-освободительного движения народов этих колоний («мы не вмешивались и не будем вмешиваться в дела существующих колоний или зависимых территорий любого европейского государства»). Что же касается латиноамериканских государств, добившихся независимости и признанных правительством США, то, по словам Монро, «мы не можем рассматривать вмешательство в их дела со стороны какой-либо европейской державы с целью их подчинения или контроля любым другим способом их судьбы иначе, как проявление недружественного отношения к Соединенным Штатам».

Как видно из текста послания Монро, в сформулированной им доктрине четко и категорично заявлялось, что США отныне не намерены мириться с дальнейшей экспансией европейских держав в Западном полушарии. Но в ней ничего не говорилось по поводу того, что сами США не намерены проводить экспансионистскую политику в отношении своих южных соседей. По этому вопросу в послании содержались очень туманно сформулированные заявления о «правах и интересах Соединенных Штатов», которые фактически утверждали право США действовать в Западном полушарии так, как они считают для себя выгодным. Так, в послании говорилось о намерении правительства США следовать провозглашенному курсу, «если не произойдет изменение, которое, по мнению компетентных властей этого правительства, должно привести к соответствующему изменению со стороны Соединенных Штатов, необходимому для их безопасности». Более того, высокопарно провозглашалось, что расширение территории США и «экспансия нашего населения… оказали счастливейшее влияние на все высшие интересы нашего Союза», и декларировалось право США «принять любую меру, которая может стать необходимой» для увековечивания «американской системы». Эти положения «доктрины Монро», по мнению многих, были продиктованы стремлением представить американские экспансионистские интересы как отражение общенациональных потребностей развития США.

Сложность международной обстановки в первой четверти XIX века, наличие в «доктрине Монро» некоторых прогрессивных для того времени моментов (принцип запрещения колонизации, идея народного суверенитета), ее демократическая фразеология, а также туманный характер формулировок послужили питательной средой для различного рода мифотворчества.

Государственные деятели, дипломаты и ученые США не жалели усилий, чтобы убедить весь мир в том, что провозглашение «доктрины Монро» отвратило угрозу интервенции держав «Священного союза», защитило демократические принципы государственного устройства на Американском континенте и утвердило «общность интересов» Северной и Южной Америки. «Доктрина Монро», по утверждениям американского историка Дж. Латане, «спасла Южную Америку от эксплуатации, жертвой которой стали в последующие десятилетия Африка и Азия» [282]. Такого рода пропагандистские заявления, не соответствующие исторической правде, вызывали ответную критику в латиноамериканских и других государствах.

Всестороннее изучение системы международных отношений первой четверти XIX века исследователями различных стран подтвердило, что реальной угрозы интервенции «Священного союза» в Америку не существовало. По мнению известного немецкого историка Манфреда Коссака, «вымышленные планы интервенции «Священного союза», благодаря которым Монро и Каннинг (Джордж Каннинг – министр иностранных дел Англии в 1822- 1827 годах) незаслуженно прослыли спасителями свободы Америки, относятся к области легенд» [283]. Монархи европейских стран, объединившиеся для поддержки принципов легитимизма, хотя и были склонны оказать помощь своему венценосному испанскому собрату для восстановления его власти в бывших колониях в Америке, не могли, однако, этого сделать. Острое соперничество Англии и России, Англии и Франции, политика лавирования Пруссии и Австрии в сложной системе европейского «равновесия» исключали возможность достижения необходимой степени согласия между участниками «Священного союза».

Правительство Англии задолго до выступления Монро решительно отмежевалось от «Священного союза», а без поддержки «владычицы морей» все прожекты помощи Испании в целях реставрации ее господства в Новом Свете повисали в воздухе.

Кроме того, в начале 20-х годов по южной дуге Европейского континента прокатилась волна народных революций. Португалия, Испания и Греция были охвачены огнем восстаний. В России назревало выступление декабристов. Поэтому всерьез помышлять о таком грандиозном мероприятии, как заокеанская вооруженная экспедиция против народов целого континента, участники «Священного союза» не могли. Они едва успевали тушить пожары в своем «доме».

Вашингтон был прекрасно осведомлен об этих обстоятельствах через своих дипломатических представителей и по другим каналам. Акция президента США была продиктована долгосрочными интересами борьбы за господствующее положение в Западном полушарии. «Соединенные Штаты, – писал видный мексиканский ученый и политический деятель А. Агилар-Монтеверде, – не стремились упрочить независимость Латинской Америки и Тем более не собирались вмешиваться в войну против Испании. Действительная цель политики Монро заключалась в том, чтобы заложить основы для гегемонии США на континенте».

Используя современную терминологию, можно сказать, что президент Монро объявил все Западное полушарие «зоной жизненных интересов и безопасности США». По существу, эта доктрина была направлена не только против Великобритании и других европейских держав – конкурентов США в борьбе за сферы влияния в этом районе мира, но и против латиноамериканских стран. С помощью «доктрины Монро» [284] Вашингтон решительно отмежевался от любых совместных выступлений со своими южными соседями на международной арене и резервировал за собой право на вмешательство в их дела. В 1824-1826 годах США отклонили предложения ряда латиноамериканских стран – Колумбии, Бразилии, Аргентины – заключить двусторонние договоры о союзе, которые гарантировали бы им поддержку США в случае внешней угрозы. Разъясняя подлинный смысл этой доктрины, провозглашенной якобы во имя свободы и независимости Латинской Америки, Г. Клей, занявший в 1825 году пост государственного секретаря США, в докладе, адресованном членам палаты представителей Конгресса США, 29 марта 1826 г. высказался с предельной откровенностью: «Соединенные Штаты не взяли на себя какого-либо обязательства, так же как и не давали никаких обещаний правительствам Мексики или Южной Америки…, гарантирующих, что североамериканское правительство окажет противодействие любой державе, угрожающей независимости или системе правления этих государств» [285].

Боливар, естественно, был прекрасно осведомлен о всех действиях американской дипломатии. Именно на этой основе формировалось его отношение к «доктрине Монро» и политике США в Западном полушарии.

После торжественных церемоний, речей и банкетов, сопровождавших обмен посланниками между Вашингтоном и Боготой, началась будничная дипломатическая работа.

Боливар и Гуаль направили посланником в Вашингтон Хосе Мария Саласара, известного общественного деятеля и писателя, являвшегося председателем венесуэльского Верховного трибунала. Подготовленные Гуалем для Саласара детальные инструкции представляли собой развернутую программу действий колумбийского посланника в столице США. Ему предписывалось строить отношения с северным соседом «на основе равной взаимности». Главной задачей посланника являлось прояснить истинные намерения Белого дома и узнать, может ли Великая Колумбия рассчитывать на помощь США в случае иностранной интервенции.

Гуаль сформулировал ряд вопросов, которые следовало поставить перед правительством США. Смысл их сводился к следующему: намерен ли Белый дом на деле противодействовать угрозам «Священного союза», Франции или другой европейской державы осуществить интервенцию в испанскую Америку? Собираются ли США применить в этом случае свои вооруженные силы? Готов ли Вашингтон заключить договор об оборонительном и наступательном союзе с Колумбией [286]?

Саласар прибыл в столицу США в июне 1823 года и до конца года смог получить только одну аудиенцию у Адамса и Монро. После провозглашения «доктрины Монро» он направил государственному секретарю США ноту, в которой были изложены вопросы, интересовавшие колумбийское правительство [287]. Ответ Адамса отличался категоричностью, обычно не присущей дипломатическим документам. США не собираются оказывать помощь своим южным соседям, говорилось в его ноте от 6 августа 1824 г., и не намерены заключать союзный договор с Колумбией, так как никакой угрозы иностранной интервенции, по их мнению, уже не существует [288]. Иллюзии, если они и были, относительно благоприятного для латиноамериканских стран поворота во внешнеполитическом курсе США рассеялись как дым.

Живой интерес Белый дом проявил лишь к заключению договора о торговле и навигации. Вашингтон принял во внимание настойчивое пожелание Гуаля, чтобы переговоры по этому вопросу происходили в Боготе. Колумбийский министр иностранных дел надеялся на то, что дома и стены помогают. Стремление Гуаля непосредственно взять в свои руки все нити предстоявших непростых переговоров, видимо, объяснялось также тем обстоятельством, что он имел уже возможность лично убедиться, как порой жестко действует дипломатия США. Об этом говорил печальный опыт его общения с полковником Ч. Тоддом, предшественником посланника США Андерсона. Адамс направил Тодда в Колумбию в январе 1823 года в качестве конфиденциального дипломатического представителя Белого дома. Тодд оставался в Боготе до приезда Андерсона в декабре 1823 года и в течение года настолько «энергично» защищал интересы США, что вице-президент Сантандер вернул ему его ноты ввиду недопустимого тона, а Гуаль прекратил с ним всякие официальные отношения [289].

Будучи опытным дипломатом, Андерсон постарался при первых же встречах с Гуалем сгладить вызванную Тоддом напряженность в американо-колумбийских отношениях. Переговоры между Гуалем и Андерсоном о заключении торгового соглашения продолжались несколько месяцев. На них обсуждался широкий круг вопросов, далеко выходивших за рамки экономических отношений: использование арбитража для разрешения споров между государствами, запрещение работорговли, права и обязанности воюющих и нейтральных государств при военных операциях на море и т. д.

Правительство Колумбии хотело, чтобы договор содержал гарантии развития добрососедских отношений между двумя странами и включал статью об обязательном арбитраже в случае возникновения споров. Посланник США не согласился с колумбийским предложением, заявив, что американский Конгресс не утвердит договор, ограничивающий государственный суверенитет сторон.

Длительные дискуссии вызвала проблема регулирования действий корсаров в морской войне. Гуаль отстаивал право Колумбии вести борьбу против испанской торговли всеми законными средствами, исходя из принципа: нейтральный флаг не обеспечивает неприкосновенности грузов вражеской стороны. Андерсон от имени США требовал прекратить выдачу патентов (разрешений) иностранцам на снаряжение корсаров и запретить захват корсарами не только кораблей, но и всех грузов, независимо от того, являются последние контрабандой или нет. Он имел твердые указания Вашингтона в этом вопросе ни на йоту не отступать от данных ему инструкций. В конце концов колумбийскому министру иностранных дел пришлось уступить и принять американскую формулировку, гласившую: «Нейтральный флаг делает нейтральным любой груз на борту торгового корабля». Торговцы США отныне могли не опасаться корсаров в Карибском море.

3 октября 1824 г. Гуаль и Андерсон подписали Договор о мире, дружбе, торговле и навигации. США и Великая Колумбия обязывались развивать торговые отношения на основе полного равенства сторон, предоставляли друг другу право наиболее благоприятствуемой нации, гарантировали гражданам на принципах взаимности личные права и свободы, включая свободу совести. Статья, касавшаяся торговли нейтральных стран, становилась обязательной для Колумбии только при условии согласия Испании соблюдать ее положения [290].

В мае 1825 года после обмена ратификационными грамотами в Вашингтоне договор Гуаля – Андерсона вступил в силу. Для Колумбии это был первый официальный договор общеэкономического характера, заключенный с иностранной державой. В дальнейшем он служил моделью при заключении торговых соглашений с другими государствами. Между Колумбией и США в декабре 1824 года была также заключена конвенция о запрещении работорговли. Однако американский сенат под влиянием рабовладельцев Юга отказался ее ратифицировать.

Если торгово-экономические связи Великой Колумбии и США, хотя и не без трудностей, налаживались, то в области континентальной политики цели двух государств все больше расходились.

В комплексе противоречий между Боливаром и правящей элитой США в 20-х годах несомненно центральное место занимала проблема Панамского конгресса. Подходы Боливара и деятелей Вашингтона к созданию латиноамериканского союза, их принципиальные установки носили различный характер. А. Агилар-Монтеверде справедливо отмечал: «Налицо две противостоящие концепции: панамериканизм Джефферсона, Клея и Монро, проложивший дорогу системе подчинения латиноамериканских стран, созданной в конце XIX века, и латиноамериканизм Боливара, Сан-Мартина и Морелоса, отразивший борьбу наших народов за полную независимость» [291].

Сходную точку зрения, правда в иной форме, высказывали и в США. В дневниках Адамса содержится следующая запись, датированная 19 сентября 1820 г.: «Что касается американской системы, то она полностью и исключительно образуется нами самими. Между Северной и Южной Америкой не существует ни общности принципов, ни единства интересов» [292].

Отношение государственных деятелей США, мысливших категориями «американской системы», к планам созыва Панамского конгресса с самого начала было настороженно- враждебным. И дело не только в том, что некоторые конкретные проблемы, вынесенные на его обсуждение по настоянию Боливара, а именно уничтожение рабства негров и освободительная экспедиция на Кубу и Пуэрто-Рико, затрагивали интересы правящей элиты США. Главное заключалось в другом. Создание в Панаме прочного союза молодых независимых латиноамериканских государств послужило бы непреодолимым препятствием для утверждения доминирующего влияния США в регионе. Вашингтон был кровно заинтересован в сохранении разобщенности соседних стран и провале Панамского конгресса. Хотя Белый дом был осведомлен о стремлении южных соседей США объединить свои силы для защиты внешней угрозы, в «доктрине Монро» не только не была высказана поддержка этим стремлениям, но даже не упоминалось о них.

США оказывали противодействие планам Боливара по различным направлениям, используя самые разнообразные средства. В зарубежной, особенно американской, историографии при анализе причин, определивших появление «доктрины Монро», внимание концентрируется почти исключительно на системе международных связей и конфликтах, главными действующими лицами которых были Англия, Франция, Испания и Россия. Между тем немаловажным фактором, оказавшим воздействие на решение президента Монро обнародовать свое послание в конце 1823 года, несомненно был предстоящий Панамский конгресс.

Администрация США внимательно следила за ходом подготовки конгресса. В поле зрения дипломатических агентов Вашингтона в испанской Америке находились результаты миссий Москеры и Санта-Марии. Государственный секретарь Адамс направил членам Конгресса США специальный доклад с анализом договоров, заключенных Великой Колумбией с соседними странами. В ноябре 1822 года Адамс получил от американского эмиссара в Сантьяго-де- Чили Джона Превоста доклад о предстоящем в Панаме конгрессе латиноамериканских стран. Этому же вопросу было посвящено и донесение Джона Форбса, одного из американских представителей в Буэнос-Айресе, в марте 1823 года [293]. Кроме того, министр иностранных дел Колумбии Педро Гуаль доверительно сообщил в марте 1823 года американскому представителю в Боготе Чарлзу Тодду, что США, вероятно, будет направлено приглашение послать делегатов в Панаму и присоединиться к американской федерации [294]. Таким образом, правительство США было осведомлено о Панамском конгрессе до того, как администрация приступила к непосредственной выработке «доктрины Монро».

Провозглашение «доктрины Монро» в декабре 1823 года, когда уже полным ходом шла практическая подготовка Панамского конгресса, преследовало в числе других целей нанести упреждающий удар, направленный против латиноамериканского единства. Декларированные «гарантии» независимости латиноамериканских стран как бы лишали смысла будущий союз государств Латинской Америки. Своим посланием Монро хотел укрепить в Латинской Америке позиции тех деятелей, которые предпочитали ориентироваться на Вашингтон и в силу тех или иных причин относились сдержанно или даже отрицательно к планам Боливара.

В Великой Колумбии «партию» почитателей США возглавлял Сантандер, считавший свою страну «младшим учеником» североамериканской демократии. К нему примыкали и некоторые другие деятели патриотического лагеря. Сознательно или будучи введенными в заблуждение демократической фразеологией «доктрины Монро», наличием в ней некоторых прогрессивных для того времени моментов (принцип запрещения колонизации, идея народного суверенитета), они приветствовали «доктрину Монро». Сантандер в послании Национальному конгрессу Колумбии 6 апреля 1824 г. заявил, что политика президента США может обеспечить Колумбии могущественного союзника в случае, если ее независимость и свобода окажутся под угрозой [295]. С. Боливар занимал иную позицию.

Как известно, о политических деятелях следует судить не столько по их словам, сколько по делам. Гуаль переслал Боливару текст послания Конгрессу президента Монро в марте 1824 года. Ознакомившись с ним, Освободитель направил этот документ генералу Сукре для сведения и в дальнейшем ни в одном из своих официальных заявлений 1824-1830 годов ни разу не касался этой темы, хотя в них имеются его оценки многих международных событий тех лет. Порой умолчание бывает красноречивее многих слов.

Истинное отношение Боливара к «доктрине Монро» явственно видно из анализа его внешнеполитической стратегии, проникнутой стремлением укрепить суверенитет молодых независимых государств и сплотить их в рамках латиноамериканского союза без участия США. Тем самым он отвергал на деле континентальную политику «северного соседа», воплощенную в «доктрине Монро».

В свете этих факторов понятна решимость Боливара не приглашать США участвовать в Панамском конгрессе и не допустить американских представителей в Панаму. В мае 1825 года он писал Сантандеру, который в его отсутствие временно исполнял обязанности президента Великой Колумбии: «Не следует принимать в лигу… Соединенные Штаты Америки». Вскоре после этого, дав точные указания Сантандеру по этому вопросу, Боливар вновь обратился с письмом к вице-президенту Колумбии: «Американцы Севера и Гаити, уже поскольку они чужестранцы, имеют для нас инородный характер. Поэтому я никогда не соглашусь с тем, что их следует приглашать налаживать наши американские дела». В октябре 1825 года он еще раз написал Сантандеру: «Я очень рад, что Соединенные Штаты не войдут в конфедерацию» [296].

Такая позиция Боливара отражала неоднократно высказывавшееся им убеждение, что объединение слабых государств с могущественной державой в рамках военно-политического союза неизбежно приведет к ущемлению их суверенитета, а также учитывала отрицательное отношение официального Вашингтона к Панамскому конгрессу. Нарушение этих четких инструкций Сантандером, который, временно исполняя в отсутствие Боливара обязанности президента, от имени Великой Колумбии направил официальное приглашение США, вызвало резкое осуждение Боливара и послужило одной из причин, ускоривших разрыв между ними. В октябре 1825 года в городе Потоси Боливар принимал аргентинскую делегацию. В беседе с ее членами он заявил о готовности отказаться даже от созыва Панамского конгресса, чтобы избежать участия в нем США. Однако этого не понадобится, добавил Боливар, так как Вашингтон, по всей вероятности, не направит своих представителей в Панаму [297]. Дальнейшие события подтвердили прогноз Боливара.

Боливар считал, что народы Латинской Америки в своем государственном строительстве после завоевания независимости должны исходить из конкретных условий и особенностей своих стран. Поэтому он решительно отвергал претензии правящей элиты США быть опекунами латиноамериканцев, осуждал ее стремление играть роль «советчика» молодых наций Латинской Америки. Резко критически относился он и к тем латиноамериканцам, кто хотел механически пересадить на латиноамериканскую землю государственные институты США. «Я весьма далек от мысли сочетать положение и природу обоих государств, столь сильно отличающихся друг от друга, – англо-американского и американо-испанского» [298]. Колумбия и другие латиноамериканские страны, считал он, не смогут добиться счастья и процветания «с помощью законов и обычаев американцев» [299].

Для торпедирования Панамского конгресса североамериканская дипломатия пыталась использовать противоречия среди патриотов и обстановку политической нестабильности в молодых независимых государствах, возникавшие между ними территориальные споры и конфликты, в которые оказались вовлеченными Аргентина и Бразилия, Колумбия и Перу, Чили и Перу. Распространялись слухи относительно гегемонистских устремлений Великой Колумбии и ее намерений путем Панамского конгресса подчинить своему влиянию соседние государства. В инструкциях, написанных в мае 1823 года государственным секретарем США Дж. К. Адамсом для К. Роднея, назначенного посланником США в Аргентине, подчеркивалось, что «республика Колумбия преследует цель добиться руководящей роли в этом полушарии» [300].

В США, как и в ряде государств Европы, против Боливара была развязана кампания в печати, его обвиняли в антидемократизме, стремлении установить свою неограниченную власть повсюду, водрузить на себя корону и т. д.

Государственный департамент США привел в действие своих дипломатических агентов. Дж. Пойнсетт в Мехико, Р. Андерсон в Боготе и У. Тюдор в Лиме беззастенчиво вмешивались во внутренние дела стран, где они были аккредитованы. Как отмечал X. Сальседо-Бастардо, «они образовали сеть интриг, нити управления которыми тянулись в Вашингтон и штаб-квартиры нью-йоркской элиты. Эти интриги преследовали цель стимулировать сепаратистские настроения на местах и подогревать соперничество между различными южноамериканскими республиками, чтобы воздвигнуть препятствия на пути образования конфедерации, предложенной Боливаром» [301]. Американский генеральный консул в Лиме Тюдор в донесениях государственному департаменту называл Боливара «опасным врагом» США [302]. В прессе Нью-Йорка в начале 1825 года обсуждалась идея в противовес проекту Боливара созвать во Флориде под покровительством США «свой» конгресс представителей американских государств, но она не получила развития.

Государственный департамент США в первой половине ноября 1825 года получил официальное приглашение принять участие в Панамском конгрессе практически одновременно от Великой Колумбии, Мексики и Объединенных провинций Центральной Америки, хотя эти три страны не согласовывали по дипломатическим каналам свои действия. Их побудительные мотивы, судя по документам, были в основном сходными. Наиболее развернуто их изложил Гуаль в циркуляре, адресованном колумбийскому посланнику в Вашингтоне Саласару. Министр иностранных дел Великой

Колумбии преследовал две цели: перевести туманные формулировки «доктрины Монро» на язык конкретных политических обязательств и положить начало созданию американского международного права для обеспечения добрососедских отношений между всеми государствами Западного полушария. В приглашении центральноамериканского правительства подчеркивалось значение участия США в Панамском конгрессе для обеспечения «абсолютной независимости» бывших испанских колоний [303].

К этому времени в США произошла смена администрации. Новым хозяином Белого дома стал Джон Куинси Адамс, а пост государственного секретаря занял Генри Клей. Этим двум деятелям пришлось развязывать гордиев узел. Североамериканская дипломатия оказалась перед сложной дилеммой. Отказ от приглашения явился бы актом саморазоблачения. Участие же в Панамском конгрессе могло привести к «нежелательным союзам». Ответ Клея, направленный 30 ноября 1825 г. посланникам трех латиноамериканских стран в Вашингтоне, являл собой образец дипломатического искусства сказать одновременно «да» и «нет». США принимают приглашение, и их представители примут участие в Панамском конгрессе «в той мере, в какой это совместимо с политикой нейтралитета, которую, по нашему убеждению и мнению других американских государств, нам не следует изменять» [304].

Тем временем в правительстве, Конгрессе и печати развернулись бурные дебаты вокруг вопроса о направлении делегатов США в Панаму. Страсти так накалились, что один из представителей рабовладельческих штатов, настроенных против участия в Панамском конгрессе, – сенатор Рандолф вызвал Клея на дуэль. В конце концов чашу весов перевесили в основном два обстоятельства. Во-первых, необходимость защищать интересы США в вопросе о Кубе и Пуэрто-Рико перед лицом, как говорилось в послании президента Адамса конгрессу 15 марта 1826 г., «воинственно настроенных государств в Панаме» [305]. Во-вторых, опасение ослабить свои позиции в соперничестве с Англией за влияние в Латинской Америке. Такой вывод следует из подробнейших инструкций, подготовленных для американских делегатов государственным секретарем Клеем. В этом пространном документе, не предназначавшемся для широкой общественности, весьма откровенно излагались цели США [306].

В политическом плане задача, поставленная перед делегатами, заключалась в том, чтобы добиваться в Панаме при нятия совместной декларации, повторявшей положения «доктрины Монро», и не предпринимать шагов, направленных на вступление в конфедерацию латиноамериканских стран. Делегаты США были обязаны также выступать против каких-либо соглашений с этими республиками по конкретным политическим вопросам и противодействовать принятию любых решений, затрагивающих интересы Вашингтона.

Далее в инструкциях говорилось о необходимости установления общих «американских» принципов торговли и навигации, призванных обеспечить «равные возможности». Принятие Панамским конгрессом решений в духе предложений Вашингтона поставило бы США в более выгодное положение по сравнению с их европейскими конкурентами и вместе с тем исключило бы возможность образования независимого экономического объединения молодых государств.

Таким образом, перед делегацией США ставилась задача не допустить, чтобы Панамский конгресс успешно увенчал дело латиноамериканского единства, которому Боливар посвятил более пятнадцати лет неустанных трудов.

Президент США имел конституционные полномочия своим решением назначить делегатов, но он предпочел проконсультироваться с Конгрессом. Хотел ли Адамс перебросить «горячую картофелину» в руки конгрессменов или же у него было намерение «утопить» дело в словопрениях, сказать трудно. Известно одно: Конгресс затянул принятие решения о направлении американских представителей в Панаму на пять месяцев и принял его только в апреле 1826 года. К тому же он ограничил их функции, предписав им быть просто «наблюдателями». Посланцы США при всем желании уже не могли успеть к открытию Панамского конгресса. Неоднократные декларативные заявления правительства США о его благожелательном отношении к Панамскому конгрессу не были подкреплены конкретными делами.