20. Ошибка Спилсбери

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

20. Ошибка Спилсбери

Проблема пулевого ранения занимала судебную медицину начиная с Девержи. Она изучалась в комплексе ранений, возникающих от ударов острым и тупым орудием, от укола, толчка, броска. Изучение было сконцентрировано на основных вопросах. Речь шла об определении, смертельна ли огнестрельная рана и при каких обстоятельствах смертельна. Дальше речь шла об определении входного и выходного отверстий и различия между ними. Зондировались пулевые каналы, так как это позволяло при определенных обстоятельствах установить место, откуда был произведен выстрел. Не в последнюю очередь шла речь об очень важном вопросе, можно ли по ране судить о том, с какого расстояния произведен выстрел. Уже вскоре было установлено, что на основании обследования пулевой раны можно ответить на вопрос, идет ли речь об убийстве или о самоубийстве. Для этого необходимо было установить, произведен ли выстрел с дальнего, ближнего расстояния или в непосредственной близости. Самоубийство исключалось, если выстрел произведен с расстояния, не досягаемого для самоубийцы.

При каждом выстреле из ствола оружия вырывалось пламя, по действию которого можно было судить о виде оружия и о силе заряда. Если выстрел производился с расстояния до 30 см, то одежда, волосы и кожа вокруг входного отверстия были сожжены. Правда, Эдуард фон Гофман из Вены знал по собственному опыту, что здесь нужно быть очень осторожным. Десятки лет изменение цвета кожи у входного отверстия принимали за ожог, следовательно, за признак близкого выстрела. Гофман же доказал, что каждый проникающий в кожу заряд затягивает в рану верхний слой кожи, чем вызывает потемнение краев раны, а это наблюдается также при выстрелах с большого расстояния. Тардьё, Бруардель, Штрассман и Гофман могли по одному запаху определить, произведен ли выстрел с близкого расстояния. Больше значения следовало, однако, придавать другому признаку. Во время выстрела из ствола вместе с пулей вылетали несгоревшие частички пороха. Если выстрел производился с небольшого расстояния, то эти частички можно было обнаружить на коже. Иногда они впивались в кожу. При выстрелах с расстояния до 50 см они хорошо различимы.

Не менее важными являются следы от дыма, возникающего при взрыве пороха. В зависимости от длины ствола следы дыма различны: то в форме кегли, то в форме гриба. Во всяком случае, дым оседает в области входного отверстия. Ярче всего наблюдается он, если выстрелить с расстояния от 2 до 12 см. Но твердых правил не было. В тех случаях, когда ствол оружия непосредственно касался цели, несгоревший порох и дым можно было найти в канале раны, туда же проникали пороховые газы и изнутри поднимали кожу.

С изобретением так называемого бездымного пороха и со времени изготовления пироксилиновых боеприпасов возникли новые проблемы. Следов от пламени почти не оставалось. Прочие следы также не были ярко выражены.

Осенью 1926 года, когда прокуратор-фискал Эдинбурга Уильям Хорн возбудил против Дональда Мерретта уголовное дело, обвинив его в убийстве матери, судебная медицина еще только искала новые методы определения расстояния, с которого произведен выстрел. Множество старых видов оружия с боеприпасами из черного пороха было еще в ходу. Но с каждым днем росло число новых ружей, пистолетов и револьверов, имеющих патроны с бездымным порохом. Приходилось вырабатывать новые методы получения доказательств применительно к новым видам оружия.

Занявшись вплотную делом Берты Мерретт, Уильям Хорн понял, что не имеет никаких веских доказательств убийства. Единственным свидетелем преступления был сам обвиняемый. Инспектор Флеминг упустил возможность допросить и запротоколировать высказывания Берты Мерретт, которая, несмотря на тяжелую рану, помнила ход событий. Таким образом, у Хорна были показания врачей и родственников, которые в суде не являются полноценными свидетелями. Были убедительные моменты, дававшие основание для признания Дональда виновным, но не было доказательств. Оставались косвенные улики. Но и здесь сказалась небрежность Флеминга и полицейских констеблей. Самым досадным было то, что утеряли письмо, не дописанное Бертой Мерретт. Может быть, его содержания было бы достаточно, чтобы установить, думала ли она о самоубийстве. Хорн не видел другого выхода, как попытаться обратиться к помощи судебной медицины. Может быть, удастся доказать, что подобный выстрел нельзя произвести своей рукой.

В материалах дела у Хорна был мало обнадеживающий документ. Дело в том, что I апреля после смерти потерпевшей профессор судебной медицины Эдинбургского университета Харвей Литлджон произвел вскрытие трупа Берты Мерретт. В его протоколе можно прочитать: «За правым ухом пострадавшей имеется медицински обработанное входное пулевое отверстие. Пулевой канал проходит резко вперед и немного вверх. Через два — два с половиной сантиметра пуля застряла в основании черепа. Развившееся воспаление мозговой оболочки привело к смерти». Но решающим было следующее: «Не удалось установить, с какого расстояния произведен выстрел. Что касается направления канала пули, то можно предположить самоубийство».

В 1926 году Харвей Литлджон слыл авторитетнейшим медиком Шотландии. С 1906 года он был руководителем, может быть, самой знаменитой кафедры судебной медицины во всей Великобритании и последователем своего не менее знаменитого отца Генри Литлджона. Хорн не знал, что Литлджона мучили сомнения в правильности его заключения по делу Берты Мерретт, когда он узнал об образе жизни ее сына. Эти сомнения усилились в июле, после встречи с врачами Белем и Холкомбом, лечившими Берту Мерретт. Оба не верили в самоубийство. Они утверждали, что при поступлении Берты Мерретт в больницу ее рана не имела следов ни пороха, ни дыма. Они умели распознавать эти следы, так как им приходилось иметь дело с самоубийцами, и сразу заметили бы их. Литлджон чувствовал, что в шестьдесят пять лет совершил одну из тех ошибок, от которых предостерегал своих студентов. Он настолько поверил в то, что здесь имело место самоубийство, что ему даже в голову не пришло поговорить с врачами еще в апреле о следах на входном отверстий пули. Страдающий от болезней, он увидел в своей ошибке признаки старости и никак не мог придумать, как ее исправить.

За последние двадцать лет Литлджон видел по крайней мере пятьсот случаев самоубийств, совершенных огнестрельным оружием, но сам, как, впрочем, большинство судебных медиков его поколения, не занимался изучением оружия. Экспертизы, связанные с огнестрельным оружием, долгое время не являлись областью судебной медицины, а были делом оружейников. И лишь молодое поколение судебных медиков, в основном со времен первой мировой войны, в связи со все более увеличивающимся числом ранений огнестрельным оружием занялось его изучением. К нему относился ученик Литлджона — Сидней Смит. Уроженец Новой Зеландии, предприимчивый молодой человек, но без всяких средств к существованию, он прибыл в Эдинбург в 1908 году и начал изучать медицину. Благодаря случаю, он стал ассистентом Литлджона, то есть судебным медиком.

С 1917 года Сидней Смит возглавлял Институт судебной медицины в Каире.

Будучи очень энергичным, к 1926 году он уже имел лаборатории, каких не встретишь ни в Англии, ни в Шотландии, и был опытнее самого Литлджона. Летом 1926 года он проводил свой отпуск в Эдинбурге, где посетил Литлджона в его холостяцком доме. Литлджон не переставал думать о деле Берты Мерретт и поделился своими мыслями со Смитом, который тотчас предложил решение проблемы.

Со Смитом мы еще встретимся как с пионером судебной науки об оружии. А здесь нужно лишь сказать, что за годы работы в Египте он имел дело с большим количеством убийств, самоубийств и покушений на убийства, совершаемых при помощи различных старейших и новейших видов оружия. В 1925 году вышла в свет его книга «Судебная медицина и токсикология», которая вызвала большой интерес у специалистов благодаря тому, что он своеобразно осветил в ней с позиции судебной медицины вопросы, связанные с огнестрельным и другими видами оружия. Когда необходимо было установить, с какого расстояния произведен выстрел, он проводил экспериментальную стрельбу теми же патронами из оружия, которым совершено преступление, по человеческой коже, получаемой им в избытке из хирургической клиники в Каире, Результаты этих сравнительных выстрелов позволяли ему устанавливать, произведен ли выстрел с близкого или с дальнего расстояния, совершено убийство или самоубийство. Длительный опыт научил Смита, что подобные сравнения надежны лишь в тех случаях, когда они производятся из того же оружия и теми же патронами, что и при совершении преступления. При револьверных выстрелах он рекомендовал производить сравнительный выстрел из того же отделения барабана, из которого был произведен выстрел убийцы или самоубийцы.

Смит спросил у Литлджона, сохранился ли пистолет, из которого был произведен выстрел в голову Берты Мерретт, и имеются ли патроны из запасов Дональда Мерретта. Литлджон ответил утвердительно. Тогда Смит заявил: «Я считаю, что это убийство. Почему вы не произведете эксперимент с оружием убийства? Проверьте, оставят ли выстрелы с небольшого расстояния следы на коже…»

Смит вернулся в Каир. Литлджон после некоторого колебания последовал его совету. 6 августа он приступил к эксперименту. Револьвер Мерретта был дешевым испанским оружием. Сначала Литлджон стрелял во влажную бумагу с расстояния в 1,25; 2,5; 7,5; 15; 22,5 и 30 см. С расстояния от 1,25 см до 7,5 см были заметны следы копоти и частицы пороха. Лишь с 22,5 см следы становились менее заметными. Патроны были хотя и бездымными, но не очень высокого качества, а поэтому следы от них можно было видеть невооруженным глазом. Литлджон попытался вымыть свои листы бумаги и убедился, что часть следов легко смылась, другая же часть следов осталась. Ее удалось удалить лишь через несколько дней после многократных усилий. Следы от выстрелов, произведенных из револьвера Дональда Мерретта на близком расстоянии, были бы видны и распознаны опытными врачами, которые много раз имели дело с самоубийствами.

18 августа Литлджон сообщил прокуратору-фискалу результаты своих экспериментов и признался, что в апреле он недостаточно серьезно изучил эту проблему и теперь уверен, что самоубийство исключается. Возможно только одно — убийство. Дональд Мерретт убил свою мать, когда та, склонившись над столом, писала письмо. Дональд, видимо, подошел к ней сзади, с правой стороны, и выстрелил. Этим объясняется и направление канала — вперед наверх.

Хорн предвидел, что изменение выводов в заключении Литлджона вызовет недоверие к нему со стороны защиты, и он, посоветовавшись с Литлджоном, привлек к делу еще одного эксперта, Джона Глайстера, профессора судебной медицины университета в Глазго. Глайстер, как и Смит, относился к группе молодых судебных медиков. 8 декабря Глайстер прибыл в Эдинбург. Вместе с Литлджоном они повторили эксперименты. Кроме бумаги, они на этот раз использовали также человеческую кожу с бедра ноги, только что ампутированной в университетской клинике. Результаты были те же, если не более убедительные. На коже человека невозможно было полностью удалить следы копоти и вкрапления пороха. 10 декабря Глайстер послал прокуратору-фискалу заключение. Через несколько дней свое окончательное заключение дал также Литлджон.

В дни работы над своим заключением Литлджон узнал, что защитнику Дональда Мерретта удалось пригласить в качестве эксперта Бернарда Спилсбери. Легендарному Спилсбери, выступавшему в Англии только в роли патолога обвинения, в Шотландии предоставилась возможность выступить в качестве свидетеля защиты. Раз он на это пошел, значит, он решил опровергнуть все доводы Литлджона. Какая печальная перспектива для больного, сомневающегося в себе, но, с другой стороны, преданного своему делу человека в Эдинбурге! Встреча с самым страшным и авторитетным противником, какого только могла уготовить ему судьба. Наверно, это последняя битва в его жизни.

Процесс над Дональдом Мерреттом начался 1 февраля 1927 года в Верховном суде на Парламент-сквер в Эдинбурге с лордом Альнессом в качестве судьи, шестью женщинами и девятью мужчинами в качестве присяжных. Когда Дональд Мерретт появился на скамье подсудимых, хорошо выглядевший, высокий, широкоплечий, он произвел впечатление человека спокойного, мало интересующегося всем происходящим, как будто речь шла не о нем, не о его жизни. С 1 по 3 февраля перед судом прошли свидетели обвинения, от инспектора Флеминга, Элизы Пенн до докторов Беля и Холкомба. Показания Флеминга больше походили на защиту обвиняемого. То, что Берта Хилл, Элиза Пенн, доктора Бель и Холкомб говорили о рассказах потерпевшей, мало принималось во внимание. Защитник Мерретта, Ачисон, упорно и настойчиво старался свести на нет показания врачей о состоянии раны. Но врачи не сдавались. Они, конечно, не судебные медики, но зато хирурги. А из судебных медиков никто не видел рану в первые дни после ранения. Ведь это не их вина, что на место происшествия не был тотчас доставлен судебный медик. Рана кровоточила, и ее необходимо было расчистить. Но они категорически заявили, что заметили бы следы от выстрела с близкого расстояния.

3 февраля 1927 года наступил решающий момент. Литлджон выступил главным свидетелем обвинения. Он плохо себя чувствовал. Но уже после первых его слов стало ясно, что он имеет силы для защиты своего мнения. Он подробно изложил, как проводились эксперименты и к каким выводам и результатам они привели.

Ачисон записывал каждое его слово. Перед ним лежали книги по судебной медицине, среди них альбом иллюстраций Литлджона «Судебная медицина» и книга Сиднея Смита «Судебная медицина и токсикология». Ачисон предварительно ознакомился с этой литературой, чтобы быть готовым к выступлению Бернарда Спилсбери.

Так он приступил к перекрестному допросу Литлджона. Он спросил, не Литлджон ли написал вступление к книге Сиднея Смита. «Да», — был ответ.

Литлджон одобряет это произведение?

Конечно.

И тогда защитник прочитал: «Эксперт должен иметь в виду, что патроны автоматического оружия наполнены бездымным порохом и что отсутствие следов ожога и копоти при выстрелах с близкого расстояния не исключает возможности самоубийства». Литлджону было нетрудно отразить эту атаку. Он предложил продолжить чтение. Там Сидней Смит как раз писал, что установлению истины может помочь только эксперимент с оружием и патронами, которыми произведен выстрел. Он и провел эксперимент, в ходе которого установил, что так называемый бездымный порох в патронах Мерретта оставляет отчетливые следы.

Тогда Ачисон заявил: «А как обстоит дело со следами бездымного пороха при мытье?» Литлджон не будет возражать, если он процитирует книгу «Судебная медицина», которую профессор Литлджон опубликовал в 1925 году? На стр. 120 Литлджон дает иллюстрацию входного пулевого отверстия при самоубийстве до и после расчистки раны. При этом он пишет: «Губкой можно смыть копоть от порохового дыма». Придерживается ли Литлджон и теперь того же мнения? Конечно, Литлджон не отказывается от своего утверждения. Он предложил и на этот раз продолжить чтение. Дальше сказано, что копоть смывается, но зато невозможно удалить вкрапления пороха, которые отчетливо видны на иллюстрации стр. 120.

Ачисон с ожесточением пытался добиться от Литлджона показаний, что следы могут быть уничтожены при кровотечении или каких-либо других обстоятельствах, но все было напрасно: Литлджон упорно стоял на своем. Наконец Ачисон оставил его в покое.

Глайстеру ничего не оставалось, как только подтвердить правоту Литлджона. Теперь все зависело от Спилсбери. Что он приготовил? Удастся ли ему убедить присяжных, как это случалось в многочисленных процессах в Англии?

7 февраля, после нескольких дней, которые ушли на разбор вопроса о растратах Дональдом Мерреттом денег матери, свидетелем выступил Спилсбери.

Пятидесятилетний Спилсбери привык считать себя непогрешимым человеком, которому присяжные верят безоговорочно. С 1922 года его знания и опыт обогатились еще пятью тысячами вскрытий. И все же 1925 год был годом его кризиса.

8 декабре 1924 года бесследно исчезла двадцатитрехлетняя лондонская стенографистка Элиза Камерон. Единственное, что о ней было известно, так это то, что она собиралась навестить своего жениха, некоего Нормана Торна. У Торна была небольшая птицеферма в Гровбору в Суссексе. Он утверждал, что не виделся с Элизой. Однако спустя несколько недель ее труп был найден закопанным на птицеферме. Ни головы, ни ног не нашли. Теперь Торн признался, что расчленил и похоронил труп Элизы. Элиза приехала к нему, чтобы принудить жениться на ней. А он отказывался. Элиза осталась в его комнатушке, в то время как он уехал к другой девушке. Вернувшись, он увидел, что Элиза повесилась на балке крыши. Испугавшись, что его обвинят в убийстве, он захоронил ее у себя на птицеферме.

Спилсбери обследовал останки и нашел многочисленные телесные повреждения. В районе шеи он обнаружил лишь естественные складки кожи, а не следы повешения. Ситуация была ему так ясна, что он не предпринял даже никаких микроскопических исследований. Он сделал заключение: девушка была избита и умерла от шока. Утверждение Торна, что девушка повесилась, — ложь. Кутис Беннет, защитник Торна, пригласил целый ряд других патологов. Среди них были Роберт Брантё, ирландец, долгое время работавший судебным патологом, а также Дэвид Наборро, патолог лондонского госпиталя на Грит-Ормонд-стрит.

В середине февраля Роберт Брантё и Дэвид Наборро еще раз исследовали эксгумированный труп Элизы Камерон, изготовили микроскопические препараты области шеи, исследовали их и заявили, что гистологические данные свидетельствуют о том, что имело место повешение. Они не оспаривали прижизненное происхождение прочих повреждений на теле Элизы Камерон и не отрицали, что эти повреждения могли явиться причиной ее смерти. Они считали, что девушка могла попытаться повеситься, чтобы вызвать у Торна угрызения совести. Торн мог обрезать веревку и потащить умирающую к кровати. При этом возникли повреждения на ее теле. Тогда Спилсбери тоже изготовил микроскопические препараты и заявил перед судом, что гистологические исследования бесполезно проводить на таком устаревшем материале. Он утверждал, что влажная почва могилы Элизы Камерон не оставила и следа крови в клетках кожи и что Брантё и Наборро приняли кожные железы за следы кровоизлияния.

Может быть, Спилсбери был прав. Он был знаком с изменениями в клетках ткани трупов, пролежавших многие месяцы под землей, в то время как опыт общих патологов опирался на вскрытия только что умерших людей. Мнение Спилсбери опиралось на специальные исследования, проводившиеся судебными патологами как раз в это время. Были изучены как повреждения, наносимые самими повешенными в борьбе со смертью, так и повреждения, причиняемые при неосторожном снятии повешенного. Подвергались изучению также следы, оставляемые на балках веревкой повешенного. На балках крыши в доме Торна подобных следов найти не удалось. Итак, упущением Спилсбери было лишь то, что, понадеявшись на свои визуальные заключения, он не провел гистологических исследований при первом обследовании трупа.

Судья в процессе Торна заявил присяжным: мнение Спилсбери более убедительное и его следует придерживаться. Присяжные признали Торна виновным, и он был казнен. Но еще раньше, чем это произошло, всеобщее преклонение перед авторитетом Спилсбери было поколеблено. Еще на суде защитник Торна крикнул судьям: «Разве не может быть других мнений, кроме мнения сэра Бернарда Спилсбери? Сколько трагических ошибок может совершить суд, полагаясь на мнение одного человека. Можно верить отдельному человеку, но это не гарантирует от ошибок».

Когда Спилсбери появился в Эдинбурге, он, несмотря ни на что, производил впечатление очень самоуверенного человека. Все взоры были устремлены на появившегося в суде в качестве свидетеля защиты Спилсбери, как всегда уверенного в себе, свежевыбритого, с неизменной гвоздикой в петлице.

Узнав об экспериментах, проведенных в Эдинбурге, он тоже поставил опыты. С этой целью он пригласил известного во всем мире оружейника Роберта Черчилля. Спилсбери начал: «Эксперименты проводились с автоматическим оружием, очень близким по типу к тому пистолету, из которого в данном случае был произведен выстрел. У нас было описание этого пистолета, и мы выбрали оружие, длина ствола и калибр которого полностью совпадают. Мы выбрали также наиболее похожие патроны».

Большинство присутствующих были так заворожены легендарным образом Спилсбери, что не заметили, как уже эти слова вступления сводили на нет все, что он может сказать дальше. Ведь примененное им для экспериментов оружие имело лишь приблизительное сходство с пистолетом Мерретта и уже поэтому было непригодным для сравнительного эксперимента. То же можно сказать и о патронах. Но кому это было известно? Все, затаив дыхание, слушали рассказ Спилсбери о его опытах, приведших к прямо противоположным результатам по сравнению с опытами Литлджона.

Спилсбери и Черчилль тоже сначала стреляли в бумагу, затем в человеческую кожу и в результате обнаружили незначительное оседание копоти и вкрапления пороха, которые легко смылись и стали незаметны для невооруженного глаза. Итак, Спилсбери считал, что кровотечения и обработки раны было достаточно, чтобы ликвидировать все следы. Те незначительные следы вокруг раны Берты Мерретт могли исчезнуть даже при транспортировке ее в больницу.

Спилсбери продолжал. Он проделал также опыты с пистолетом Мерретта в Эдинбурге, правда, патроны были те же, что и в Лондоне. Экспериментальные выстрелы производились только по бумаге, а не по коже человека.

Каждому внимательному слушателю должно было броситься в глаза, что, говоря об экспериментах в Эдинбурге, Спилсбери заметил, что следы копоти и пороха были более заметными, чем это имело место в Лондоне. Итак, использование оригинального оружия (без использования оригинальных патронов) уже привело к другим результатам.

И все же Спилсбери заключил, что разницы в легкости удаления следов в опытах, проведенных в Лондоне и Эдинбурге, нет.

На вопрос Ачисона: «Можете ли вы утверждать, что опыты в Эдинбурге подтвердили выводы, сделанные из опытов в Лондоне?» — последовал ответ: «Они не изменили моих выводов».

Прокурор заметил поверхностность экспериментов, проведенных Спилсбери. Путем перекрестного допроса он пытался доказать противоречивость его показаний и спросил Спилсбери, не считает ли тот, что подобные эксперименты следует проводить только тем оружием и теми патронами, которыми совершено преступление. Ответ был утвердительным.

Прокурор напомнил, что эксперименты Спилсбери на коже человека проводились в Лондоне другим оружием и патронами, в то время как Литлджон проделал их с оружием и патронами Мерретта. Спилсбери подтвердил правоту утверждения. Тогда прокурор спросил, не правильнее ли было бы положить в основу экспертизы (выводов) результаты опытов, проведенных Литлджоном. Не задумываясь, Спилсбери бросил: «Нет». Единственное, чего удалось прокурору добиться от Спилсбери, так это признания, что результаты опытов Литлджона тоже могут быть приняты во внимание.

Но это высказывание Спилсбери прошло мимо присяжных. Они были готовы положить в основу своего вердикта показания человека, пользовавшегося наивысшим авторитетом в судебных кругах, показания Спилсбери. Ачисон почувствовал это. «Не приходится напоминать о том, что в этом деле мы получили помощь сэра Бернарда Спилсбери, самого опытного судебного медика. Я не хочу отрицать, что профессор Литлджон и профессор Глайстер — крупные специалисты. Но я ни минуты не сомневаюсь и заявляю, что ни в Великобритании, ни в Европе нет в области судебной медицины имени, равного имени сэра Бернарда Спилсбери. Ясно, что медицинское заключение целиком и полностью говорит в пользу обвиняемого!» — крикнул он присяжным.

8 февраля суд признал Дональда Мерретта виновным в подделке чеков, а обвинение в убийстве отклонил как недоказанное.

Когда Сидней Смит услышал в Каире о решении суда, он заявил: «Мы еще услышим о молодом Мерретте». Однако Литлджону не довелось услышать о Мерретте. Несколько месяцев спустя, в августе 1927 года, он скончался. А Сидней Смит покинул Каир и сменил умершего учителя на его посту. Спилсбери тоже не дожил до дня, который показал бы его заблуждения. 19 декабря 1947 года семидесятилетнего Спилсбери нашли мертвым в лаборатории колледжа Лондонского университета. После двадцатилетней неустанной работы, после 25 000 произведенных им вскрытии, накопив ценнейший опыт, который ему, практику, так и не удалось обобщить в учебнике, Спилсбери покончил с собой, отравившись газом. Пережив личную трагедию и два серьезных приступа болезни, подавленный сознанием, что теряет работоспособность, он избрал путь добровольной смерти.

Семью годами позже, 16 февраля 1954 года, в лесу под Кёльном был найден труп мужчины, приехавшего в Западную Германию после второй мировой войны вместе с британскими войсками. Он использовал свой военный пост для совершения всяких незаконных сделок. Приятели знали его под именем Рональда Чеснея. Но это был не кто иной, как Дональд Мерретт. Отбыв наказание за подделку чеков, он стал наследником отцовских 50 000 фунтов и принял фамилию Чесней. Какая-то семнадцатилетняя девушка, покоренная его обаянием, вышла за него замуж, и ей удалось получить с Мерретта на личные расходы до конца жизни 8400 фунтов. Остальные деньги Чесней растратил за несколько лет и стал шантажировать, воровать, обманывать. То он сидел в тюрьме, то выходил на волю. Во время войны он оказался в военно-морском флоте и использовал корабль, на котором служил, для контрабандных перевозок. В 1950 году, находясь в Западной Германии, он вспомнил о состоянии, оставленном когда-то жене. Она уже давно не жила с ним и содержала вместе с матерью дом для престарелых в Илинге. В феврале 1954 года Мерретт-Чесней решает убить жену, чтобы завладеть ее деньгами. Он изготовил себе фальшивый паспорт на другое имя, посетил свою жену сначала под своим именем, вернулся в Западную Германию с тем, чтобы уже на следующий день полететь снова в Англию с фальшивым паспортом. Тайно он пробрался в дом для престарелых, где утопил жену в ванне. Неожиданно наткнувшись на тещу, он после жестокой борьбы убил и ее. В окровавленной одежде, с исцарапанными руками Мерретт улетел обратно в Кёльн. Но соседи видели высокого, плотного человека с черной бородой. Спустя несколько дней Скотланд-ярд уже шел по его следу. Поняв, что на этот раз ему не уйти от возмездия, он застрелился. Но прежде чем покончить с собой, рассказал своей приятельнице, что зовут его Дональд Мерретт и что более двадцати пяти лет назад он застрелил свою мать.

Неожиданный конец Мерретта напомнил судебным медикам о суде над ним в 1927 году и произвел на них большое впечатление. Стали глубже изучать проблемы, связанные с повреждениями от огнестрельного оружия, накапливались новые познания в этой области. Когда в 1912 году Юлиус Краттер из Граца опубликовал свой «Учебник по судебной медицине», то описание огнестрельных повреждений заняло у него всего шесть страниц (из 608 содержащихся в книге). Спустя пятьдесят лет познания в этой области можно было изложить уже в отдельной книге. Нельзя не учитывать, что огнестрельные повреждения самых различных органов человека могут привести к смертельному исходу. Если сначала бесспорно смертельными считались только повреждения сердца, определенные ранения головы, брюшной полости и легких, то изучение нервной системы показало, что даже касательные ранения, раздражая вегетативную нервную систему, могут привести к смерти вследствие шока. Уже давно прошли те времена, когда огнестрельные повреждения обследовались визуально, невооруженным глазом. Теперь этим целям служили спектроскопический, химический и биологический анализы. Многие годы и десятилетия специально потратили на изучение этих проблем французские ученые Гериссель, Хаусер, Грильон и Пиделье, немецкие — Мюллер, Эльбель, Шёнтаг, Крауланд и русские ученые Молчанов и Скопин.