6.2. Формирование системы социального (правового) регулирования общественных отношений и суда у восточных славян

Древнерусское государство и его право до недавнего времени изучались не столь интенсивно, как другие темы, связанные с историей Древней Руси. В советской историографии утвердилось мнение, что условием возникновения права являлось государство, что там, где нет государства и классов, там нет и права; это зарождающееся право служит интересам господствующего класса; одним из главных институтов защиты интересов его представителей является суд (важным инструментом последнего – принуждение, насилие)[227]. Дореволюционные исследователи такой жесткой связи не выстраивали, более гибко понимая феномен права. Распространенным было мнение о первичности права по сравнению с государством[228].

Этатизм, абсолютизирующий роль государства в развитии права, популярен и в западной литературе XIX – первой половины XX в. В рамках этого направления проблема правогенеза решается следующим образом: до появления государства действуют правовые обычаи, которые правом не считаются, но рождается государство, санкционирует отдельные обычаи, инициирует новые нормы и тем самым формирует зону действия права. Ключевым здесь является санкционирование государством норм путем издания сборников законов. Другой важный признак права – жесткость его обеспечения посредством государственных судов и всего аппарата государственного принуждения.

Тем временем со стороны антропологов стали поступать данные о том, что в некоторых первобытных обществах существовали развитые нормативные системы, которые иначе как правом назвать сложно[229]. Оппоненты этатизма не связывают возникновение права с появлением государства, но говорят о сущности права несколько неопределенно: право есть то, что правом в данном обществе и считается, то, что регулирует жизнь и определяет санкции за нарушение нормы. «Право есть то, что интерпретировано как право»[230]. Первой сферой, где стало действовать право в чистом виде, признавался обмен[231].

Итак, для этатистского подхода главный признак превращения норм в «настоящее» право довольно формален: появление государства и санкционирование им ряда норм. Оппоненты не дают достаточно четких признаков права.

Для более четкой дифференциации понятий и определения сущности права перспективным видится понятие «мононорма», введенное А. И. Першицем. В первобытном обществе соционормативная культура не расчленяется на сферу морали, религии и права. Реальная и сверхъестественная санкции за проступок не только слабо отделяются одна от другой, но очень часто сливаются[232]. Соединение морали, права и религии получило название «мононорма».

Мононорма вырабатывается и поддерживается самим обществом в условиях отсутствия государства и институционализированной власти[233]. На стадии разложения родоплеменного строя из первобытной мононормы выделяются мораль и право.

Как показали антропологические (этнологические) наблюдения и исследования, правогенез может иметь разную степень обусловленности политогенезом. Они «являются асинхронными процессами», хотя и связаны «друг с другом значительно теснее, чем политогенез и какой-либо другой критерий (государственности. – С. Ч.)»[234]. Представляется, что основным критерием определения собственно права является степень его автономности относительно других элементов мононормы – религии и морали. Говорить о существовании права можно в том случае, когда действует комплекс норм социорегулирования, где религиозная и моральная составляющие их обеспечения (моральное порицание, магические санкции и т. п.) не играют роли или занимают второстепенное место (подобная ситуация может иметь место в догосударственных обществах[235]).

Упомянутые «арелигиозность» и «аморальность» права должны иметь следствием формирование или усиление внеморальных и внерелигиозных способов обеспечения социальной нормы, способов более жестких и более юридизированных. Из этого следует, что раннее право[236] должно определяться еще двумя критериями. Для раннего права характерна связь его норм с потестарными структурами (нормы санкционируются этими структурами)[237] и ужесточение санкций, применяемых для их обеспечения (вместо осуждения и порицания – штрафы, причинение увечий и т. п.) [238].

Таким образом, раннее право определяют три критерия: второстепенная роль религии и морали в обеспечении норм социорегулирования, санкционирование норм потестарными органами и степень жесткости его обеспечения. В обеспечение норм предполагается вовлечение властных структур.

С последними двумя критериями тесно связан институт суда. Суд, как правило, вершат представители власти, органы власти следят за выполнением судебного решения. Однако в качестве инструмента разрешения конфликтов и обеспечения социальной нормы суд появился сравнительно поздно. Суду предшествовали различные досудебные формы разрешения конфликтов. Не сразу обозначилась и его связь с потестарными структурами. Еще позднее он стал карательным органом.

Главное отличие судебного разбирательства от досудебных способов устранения конфликта, как нам видится, заключается в том, что решение судьи является обязательным для конфликтующих сторон, оно выполняется либо по добровольному согласию, либо под угрозой принуждения[239]. Прочие признаки суда – прения сторон, доказательства, свидетели, наличие какой-то процедуры – наблюдаются и в досудебных формах разрешения конфликтов[240].

В последнее время наметилась тенденция к пониманию непрерывной эволюционное™ процессов политогенеза и правогенеза (а не скачкообразного образования государства и права), выделяются пред-государственные формы общественной организации, предправовые стадии развития нормативной системы[241]. В связи с этим уместно говорить о постепенности формирования судебного способа разрешения споров и выделять те этапы, которые, будучи близки к судебному процессу, все же отличаются от него рядом признаков. Те институты, из которых родился суд, должны были прежде всего устранить конфликт, а не наказать виновного[242].

Примирение могло преследовать различные цели: восстановление внутреннего единства, если спор имел место в пределах ограниченного коллектива (род, соседская община и т. и.), предотвращение вражды, мести, если дело касалось чужих коллективов. Примирение было возможно лишь при возмещении одной из сторон нанесенного ею ущерба, переговоры касались форм и размеров материального возмещения[243].

Первой формой мирного разрешения конфликтов были прямые переговоры между потерпевшей стороной и стороной, причинившей ущерб. Если им не удавалось договориться, к спору по согласованию сторон привлекался посредник, если же конфликт имел место в рамках одной общности, представители данного коллектива по своей инициативе пытались выступить в качестве посредников-примирителей[244].

Арбитраж возник в результате развития посредничества, заключался он в том, что арбитр или арбитры (люди, пользующиеся авторитетом) предлагали сторонам конкретные способы решения конфликта и те были вольны как принять их, так и отвергнуть[245]. К арбитру обращались, если в деле было много неясностей и конфликтующие группы не могли договориться о размере ущерба и компенсации, возникала тяжба. От посредничества-примирения арбитраж отличался существованием определенной процедуры и более или менее устойчивым институтом арбитров, или, скорее, представлением о том, кто мог выполнять подобные функции[246].

Третейский суд был первой разновидностью собственно суда. Здесь, как и при арбитраже, имела место тяжба. Обращение к третейскому судье (уважаемым, старым людям, представителям родовой или иной власти, народному собранию) происходило с согласия обеих сторон, без какого-либо прямого принуждения и было обязательным для исполнения. Судья выбирался сторонами для конкретного спора[247] или выступал в таком качестве по сложившейся традиции[248]. Основным механизмом давления на стороны было моральное порицание, так как аппарата принуждения не существовало[249].

Связь третейского суда с потестарными структурами не была обязательной, судьей мог выступать любой сторонний человек, который устраивал тяжущихся. Третейство – промежуточная стадия между досудебными формами и судом, отсутствие жесткой связи третейского суда с органами власти (государством) заставляет некоторых исследователей утверждать, что третейское разбирательство настоящим судом не является[250], однако указанный признак – обязательность исполнения решения – позволяет, как представляется, отнести его именно к судебному разбирательству. Формальная невозможность такого суда без согласия обеих сторон[251] отличает третейский суд от суда в привычном смысле.

Отличие судебной формы разрешения конфликтов от третейства заключается в обязательной связи такого суда с органами власти и в обязанности виновной стороны по требованию потерпевшей стороны присутствовать независимо от ее желания на суде. В качестве судьи могли выступать старейшины пракрестьянских общин, народное собрание, вожди и проч. Во многих случаях старейшины и вожди лишь председательствовали на собрании членов общины. Такой, казалось бы, неотъемлемый признак суда, как специальные органы принуждения, на ранних стадиях отсутствовал[252].

«Важной особенностью в какой-то степени первобытно-престижного и в полной мере предклассового общества было существование очень своеобразной иерархии ячеек разрешения конфликтов»[253]. С усложнением социальной организации более древние и примитивные из них не сходили с исторической сцены, а оставались на более низких уровнях социума. Конфликты в рамках больших семей, родов, между родами в составе общины, родами из разных общин и т. д. разрешались в зависимости от ступени социальной иерархии, которую они занимали[254].

Более того, иногда даже в рамках одного социального организма для одного и того же конфликта последовательно применялось несколько способов разрешения конфликтов: нейтрализация спора самими сторонами, при неудаче – делегирование коллективом посредников-примирителей; если же стороны упорствовали в своей вражде, то следовало обращение к родовым или общинным властям, вождям. Причем к представителям власти старались обращаться в последнюю очередь[255]. (Подобный сценарий развития ситуации демонстрирует нам и древнерусский извод[256],)

Мнение о невозможности существования суда вне государства основывается прежде всего на осуществлении государством функции принуждения, без которой суд якобы существовать не может. И не столь важно, в чьих интересах применяется принуждение – государства или господствующего класса, сословия[257].

Однако данные о третейском суде, об общинном суде или даже о суде раннего государства, решения которых формально были обязательны для выполнения, но не обеспечивались физическим принуждением со стороны властей[258], свидетельствуют о том, что принуждение не было обязательным для раннего суда. Принуждение не является существенным признаком ни раннего права[259], ни раннего суда. В то же время во многих случаях догосударственные общества с успехом использовали иной вид принуждения, не обеспеченный каким-либо специальным органом, – моральное, психологическое принуждение[260]. Таким образом, появление государства не является непременным условием для появления суда.

С появлением власти вождей, которые стояли во главе нескольких общин, судебные функции оказались и в их руках, а со временем в той или иной мере были узурпированы. Вожди проявили себя в сфере разрешения конфликтов в позднепервобытный (раннеклассовый) период[261].

Первоначально вождь рассматривался лишь как одно из авторитетных лиц и функции его были скорее медиативными, чем судебными[262]. Об этом свидетельствует и сам характер древнего процесса, который, даже если дело касалось уголовных (в нынешнем представлении) преступлений (убийства, кражи и т. п.), был более похож на современный гражданский процесс: суд начинался только после обращения потерпевшей стороны – по своей инициативе представители власти судебный процесс не начинали[263]. Он не сулил властям особенных выгод и был больше обязанностью, делегированной обществом, чем привилегией[264].

Для многих видов уголовных преступлений подобная ситуация сохранялась при сложившемся государстве. Однако несомненная связь суда с публичной властью не гарантировала обеспечение судебных решений каким-либо принуждением, все послесудебные действия осуществляла сама потерпевшая сторона, получившая на то одобрение властей; властный аппарат принуждения стал применяться сравнительно позднее[265]. Суд вождей в этом отношении принципиально не отличался от, например, суда пракрестьянской общины.

В современном представлении суд предполагает наказание, кару, однако карательное значение суда едва ли можно вывести из карательных на первый взгляд мер коллектива в отношении своих членов, таких, например, как изгнание и умерщвление[266]. Умерщвление – не наказание, а избавление от преступника. Его сородичи преследовали одну цель – восстановить мир, что достигалось путем устранения из коллектива индивида, постоянно преступавшего социальную норму или своими действиями ставившего коллектив на грань вражды с чужаками[267]. Позднее эти способы обеспечения социальной нормы использовались судом народного собрания (веча).

Придание суду карательной роли, функции наказания, преимущественно принадлежит государству. Первые случаи возбуждения публичной властью судебных процессов связаны с покушением на личность или имущество правителей. Здесь власть в полной мере применяла физическое принуждение[268]. Эта практика позже распространилась и на другие виды нарушения мира, которые получили значение преступлений.

Появление суда вождя (короля, князя) не означало, что, во-первых, исчезли досудебные формы решения конфликта и, во-вторых, суд и досудебные формы стали его монополией. В раннегосударственный период реальностью было сосуществование суда, третейского суда и досудебных форм разрешения конфликтов (переговоры, посредничество), имевших вполне легальный, правовой характер[269].

Однако неверно думать, что судебный процесс был связан только с представителями государственной власти; действовала и общинная юрисдикция (прежде всего сельской общины)[270]. Представления самой общины о пределах своей юрисдикции существенно выходили за границы, определенные ей государством. В эпоху раннего государства в ведении общин оставался и вопрос о жизни и смерти (реальной или социальной) ее членов.

Достаточно надежные письменные источники славян датируются VI в. Более ранние данные не позволяют делать какие-либо выводы об общественном строе славян, да и соотнесение отдельных этнонимов первой половины 1-го тыс. н. э. со славянами (например, венедов) встречает возражение многих исследователей[271].

Функции внутриплеменного управления выполнял совет старейшин, возглавлявших отдельные семейные коллективы[272]. Можно предположить, что общинные лидеры, которые происходили из древнейшего селища, обладали особыми правами в деле управления общиной и пользовались особым авторитетом при разрешении споров. В пору расцвета родового строя старейшины не обладали карательными функциями, посреднические функции закреплялись за ними тогда, когда родовой строй начал разлагаться[273].

Скорее всего, старейшины выполняли также функции «знатоков права», «вещателей» права. Задачами «знатоков права» были хранение и передача обычаев, давних прецедентов. Их отличает причастность к особой прослойке, обладавшей некими знаниями и умениями, недоступными прочим, – магическими «способностями», знанием мифов, прецедентов и т. д., которые могут пригодиться при разрешении конфликтов. Это брегоны в Ирландии, друиды у кельтов, понтифики, авгуры и другие жреческие коллегии в Риме, брахманы в Индии, подобный институт в раннесредневековой Швеции[274]. Эти функции, как правило, не совмещались с функциями управления. Однако нет данных в пользу того, что и у восточных славян существовал самостоятельный институт «знатоков права»[275].

В этой роли могли выступать не только старейшины, но и старые, старшие люди вообще. У многих народов приобщение к обычаям, племенному «праву» происходило во время инициации юношей[276]и хранителями этой традиции были взрослые мужчины. Возможно, хранение традиции у славян не было монополизировано одной группой, а оставалось разделенным между старшими мужчинами коллектива[277].

Высшей властью племени, союзов племен было народное собрание, о чем говорит известное сообщение Прокопия Кесарийского: «Склавины и анты не управляются одним человеком, но издревле живут в народовластии, и оттого у них выгодные и невыгодные дела всегда ведутся сообща»[278].

Народное собрание антов могло участвовать в разрешении конфликтов и выносить решения о тех или иных карах, на что есть определенные указания источников[279]. Возможно, собрание антов обладало судебными функциями. Так полагает М. Б. Свердлов, опирающийся на сравнительные данные о германских племенах и праславянскую лексику VI в., в которой были слова «суд», «закон», «право», «правда» и т. д.[280]

Однако содержание этих слов могло значительно измениться, и не обязательно, например, слово «суд» в то время было чем-то большим, чем третейство. Об этом, кстати, говорят и отдельные исследователи, на которых ссылается ученый[281].

Род или иные родственные группы, являвшиеся субъектами раннего права, не всегда были склонны уступать притязаниям стороны, считавшей себя обиженной[282]. Если они считали себя правыми и были достаточно сильны, чтобы отстоять свою позицию, их трудно было принудить к чему-либо (особенно, если вражда уже имела место). В таких условиях народное собрание выступало в роли арбитра.

Подводя итог, скажем, что у нас нет достаточных данных, чтобы определить, какова была в действительности роль народного собрания славян в разрешении конфликтов и обеспечении социальной нормы в этот период: арбитраж, третейство либо настоящий суд.

Проникновению власти вождей в гражданскую сферу должно было предшествовать усиление значения войны, что сопровождалось ростом авторитета военных лидеров. Если первые известия византийских источников (Прокопий Кесарийский, середина VI в.), описывая набеги славян, об их предводителях не говорят ни слова[283], то уже спустя десятилетие византийские авторы знают их по имени, а в источниках мелькают славянские риксы, филархи, таксиархи[284].

По меньшей мере с VI в. объединения славянских племен были обычным делом[285]. Среди вождей выделялись предводители, обладавшие исключительно военными функциями, с которыми часто связаны военные термины (экзархи, таксиархи, филархи); возможно, их полномочия и ограничивались военным временем[286]. Другая категория предводителей, стоявшая во главе союза племен либо союза союзов, называемая риксами, хаганами, уже обладала более или менее постоянной властью, в их ведении находилось и военное, и дипломатическое руководство, общее руководство внутренней жизнью союза, которое в известной мере сродни дипломатии[287]. Некоторые из предводителей союзов, племен обладали таким влиянием, что с их именами ассоциировались определенные территории [288].

Источники, относящиеся к VI—VII вв., молчат об участии князя в управлении внутренними делами племени. Те, что повествуют о внутреннем устройстве славянского племени, о вождях умалчивают[289]. Поэтому нельзя согласиться с М. Б. Свердловым в том, что князь исполнял «функции ежедневного управления племенем», «князь и княжеская власть участвовали во всех основных формах экономических, социальных и правовых отношений в племени и их регулировании»[290].

М. В. Свердлов приводит известие Маврикия об отношениях между славянскими племенами и вождями и делает заключение о «реальной возможности руководства своими племенами» в военно-политическом отношении[291]. Но причем здесь ежедневное управление племенем, регулирование экономических и прочих отношений? Мнение М. В. Свердлова основано на небесспорных сравнительных данных и лингвистических параллелях (данных Тацита о германцах)[292]. Г. Г. Литаврин, рассматривая формы социально-политической организации славянских племен и их органы управления, везде отмечает лишь военно-политические функции вождей[293].

Однако, будучи военным руководителем нескольких племен, вождь приобретал функции посредника, арбитра. Он был заинтересован в обеспечении единства союза и устранении конфликтов. По словам византийского императора Маврикия, славяне пребывают «в состоянии анархии и взаимной вражды»; «господствуют у них различные мнения, они либо не приходят к согласию, либо, даже если они и соглашаются, то решенное тотчас же нарушают другие, поскольку все думают противоположное друг другу и ни один не желает уступить другому»; «у них много вождей и они не согласны друг с другом»[294].

Эта информация касается отношений между отдельными племенами славян и вождями этих племен. Славянские племена объединялись, выдвигая одного общего вождя («монархия»), либо обходились без него («объединение»[295], в котором вожди племен равны). «Монарх», надо полагать, участвовал в улаживании межплеменных конфликтов[296]. Видимо, именно с этой, верхней ступени («монархии») началось проникновение власти вождей в область разрешения конфликтов на более низком уровне.

Узурпация (или добровольная передача) посреднических и судебных функций вождям требовала упрочнения их власти[297]. Некоторые данные позволяют прояснить отношение племен, союзов племен к своим вождям. Прежде всего, как было отмечено выше, вожди не участвовали во внутреннем управлении. Кроме того, у славян существовала устойчивая традиция избрания вождей, военных предводителей племени или союза племен[298].

Славяне могли от вождя и избавиться. По словам Псевдо-Кесария, «склавины» «живут в строптивости, своенравии, безначалии, сплошь и рядом убивая, [будь то] за совместной трапезой или в совместном путешествии своего предводителя и начальника»[299], т. е. военного предводителя, князя, так как убийство могло произойти во время путешествия (военного похода?). В убийстве, возможно, участвовала не только дружина[300], ведь в трапезе (вспомним хотя бы позднейшую братину – совместные пиры князя и народа в Древней Руси) и тем более в походах участвовали рядовые члены племени.

Таким образом, нет свидетельств того, что славянские князья в это время выполняли функции судей и вообще участвовали в разрешении конфликтов. Можно только предполагать: они играли роль посредников в конфликтах племен (или представителей племен), что имело целью сохранение прежде всего военно-политической целостности племенных союзов[301].

В VIII—IX вв. (когда формировался восточнославянский этнос) иерархия способов разрешения конфликтов, по-видимому, не претерпела значительных изменений. Основным субъектом права оставался семейный коллектив, разногласия внутри которого решались без внешнего вмешательства[302]. При конфликтах с внешним миром дело сначала пытались решить прямыми переговорами, лишь при их неудаче обращались к третейству, арбитражу или суду.

Появились общинные и надобщинные центры, где жила знать[303], не зря в сведениях X в. ее представителей называют старцами, старейшинами градскими[304]. Они руководили народом, с ними советовался князь по важнейшим вопросам управления[305]. В их ведении в основном было гражданское управление, в отличие от князей и дружины, занятых в военно-политической сфере. Они, видимо, выступали в качестве арбитров или судей, «знатоков права». Институт старейшин мог являться органом, санкционирующим правовые нормы.

Необходимость координации совместной деятельности племен, входящих в союз, способствовала распространению княжеской компетенции на межплеменные, а затем и на внутриплеменные взаимоотношения. Предводители союзов племен постепенно выходят за рамки военного руководства, в круг обязанностей предводителя союза союзов входят более сложные функции[306]. Князья IX—X вв. участвуют в контроле над сбором дани[307], в строительстве городов и укреплений[308], организации международной торговли, дипломатии[309] , в правовой[310] и религиозной[311] сферах.

Первая информация об участии князя в сфере социорегулирования относится к первой половине IX в. Ряд известий арабских авторов об «острове русов» содержит информацию об обычаях восточных славян в IX в.[312] Существует несколько вариантов известий об «острове русов», большинство из них восходит к трудам Ибн-Русте и Гардизи[313].

Согласно Ибн-Русте, «русы» живут на острове, окруженном озером, местность покрыта лесами и болотами. «Русы» отделены от славян, нападают на них, обращают в рабство, собирают дань. Они торгуют мехом и рабами. Глава русов зовется «хаканом», однако некие «знахари» повелевают самим «хаканом» и т. д.[314] Это известие широко обсуждалось в литературе, в основном где находится «остров». Существует две основные версии: на юге Восточной Европы и на севере. Историки-невостоковеды ищут его на юге, используя информацию поздних авторов. Востоковеды помещают его на севере, учитывая весь контекст мусульманской литературы о славянах и «русах»[315]. Поэтому более обоснованной кажется версия о северной локализации. Тогда речь может идти о племенном объединении славян и финно-угров, знакомом нам по «Повести временных лет»[316]. Скорее всего, именем заморских пришельцев, «русов»-скандинавов, был назван тот союз племен, в котором они были наиболее активным элементом[317].

«Суд русов» происходит так: «…если один из них возбудит дело против другого, то зовет его на суд к царю, перед которым они и препираются. Когда же царь произнес приговор, исполняется то, что он велит. Если же обе стороны недовольны приговором царя, то по его приказанию дело решается оружием (мечами), и чей меч острее, тот и побеждает»[318].

Ничего не говорится о разъездах «хакана» по зависимой территории в целях суда, «русы» совершают объезды только для сбора дани[319]. Между тем в известиях арабских авторов о «сакалиба» (славянах) говорится об обыкновении их главы объезжать свои земли для суда (рассказ относится к западным славянам)[320]. По-видимому, территория княжеской юрисдикции фактически ограничивалась округой княжеской резиденции. Наиболее вероятно, что изначально «суд царя» персонифицировался в лице самого князя и участие заместителей не предусматривалось (вплоть до XI в. не известно о княжеских агентах в сфере социорегулирования). Ничего не говорится о судебных штрафах или вознаграждении «царю» за осуществление «суда». «Хакан» предстает здесь как одно из авторитетных лиц, к которым стороны добровольно обращаются для разрешения споров[321], он не судья, а посредник или арбитр[322].

На рубеже IX—X, в X вв. по всей Руси уничтожаются общинные центры. Они сжигаются, причем за редким исключением нет следов военного нападения, во многих случаях видно, что поселения были заблаговременно покинуты жителями, забравшими с собой все ценное. Вместо нескольких укрепленных общинных центров основывается один, более совершенный, со сложной фортификационной системой, превосходящий по масштабам общинные центры[323]. В таком центре проживало в основном военное население[324].

Однако данных для утверждения об «окняжении» земли в контексте феодализации[325] нет, изменения касаются военной сферы и нет доказательств того, что они вели к установлению феодальных отношений[326]. Но уничтожение общинных центров, оплотов общиной знати, и сосредоточение военных и, по-видимому, административных ресурсов в одном месте говорит о перераспределении властных полномочий [327].

В пункте, очевидно, оборонительного назначения и населенного в основном военными людьми власть должна была принадлежать князю или его представителю. Об «окняжении» можно говорить только в этом смысле. Активную «градостроительную» деятельность князей для этого же периода отмечают и летописи[328]. Вероятно, перераспределение властных полномочий в пользу князей коснулось и сферы разрешения конфликтов, суда.

Когда появляются города, князья выбирают их для своего пребывания. Мысль о преимущественном действии княжеского суда в городах не нова, но хотелось бы подчеркнуть важный момент. Мнение о возникновении городов преимущественно из древних племенных центров[329] или в качестве таких центров (город – административный, военный и прочий центр племени, союза племен)[330] с учетом последних исследований подвергнуто корректировке. Представляется более обоснованным мнение ученых, которые говорят о различных путях появления городов на Руси[331].

Города возникали также в силу внешних причин – как опорные пункты международной торговли. Часто они находились на значительном удалении от племенных поселений, на торговых путях, к ним не прилегала сельская округа (Гнездово, Шестовицы, Тимирево и др.).

В значительной степени такие торговые поселения были чужды племенному строю, население их было смешанным и формировалось не по принципу племенной принадлежности. На севере Руси торговые центры возникали раньше, чем центры сельской округи[332]. При ослаблении торговых путей такие центры прекращали свое существование, если не успевали стянуть к себе сельскую округу.

Эти поселения имели надплеменное значение, важную организующую роль там играли князь и дружина (часто варяжского происхождения)[333]. Даже если подобный центр и сохранял зависимость от традиционных племенных структур[334], значение князя в качестве арбитра в спорах в силу подвижного и многоэтничного состава населения росло[335]. В этих городах заметным элементом были и пришлые купцы.

Известие Ибн-Русте, относящееся к первой половине IX в., сообщает: «С чужеземцами, которые ищут их покровительства, обращаются хорошо… не позволяя никому из своих обижать или притеснять таких людей. Если же кто из них обидит или притеснит чужеземца, то помогают и защищают последнего»[336]. Гардизи передает такую деталь: «И нет у них обыкновения, чтобы кто-то оскорблял чужеземца. И если кто оскорбит, то половину имущества его отдают потерпевшему»[337]. Наличие фиксированного взыскания за оскорбление чужеземца позволяет предположить участие в этом потестарных структур, которые обеспечивали выплату возмещения.

Учитывая важное для «русов» значение торговли, можно думать, что чужеземцы являлись купцами, которые подлежали особой защите со стороны князя (по Гардизи, «царь их взимает с торговли десятину»). Но тогда решение, и, видимо, решение судебное — обязательное для исполнения, о виновности и наказании виновного принимал князь[338].

Мусульманские авторы впервые отмечают роль князя в поддержании внутреннего мира, в его сфере и защита привилегированных чужаков[339]. Отрывочные свидетельства мусульманских авторов не позволяют сделать заключение об участии княжеской власти в преследовании воров и грабителей в IX – первой половинеX в., скорее наоборот, они говорят о большой активности самих коллективов[340]. Это объясняется как уровнем развития права[341], так и степенью проникновения княжеской власти в сферу социорегулирования[342]. Конфликты, связанные с преступлениями в своей среде, население, как правило, разрешало без обращения к представителям публичной власти.

А. Е. Пресняков разработал понятие «княжое право». Это защита отдельных групп (прежде всего дружины) со стороны князя с помощью санкций, отличных от принятых в «народном праве». Меры защиты дружины постепенно переходят на остальное население – так распространяется княжеская юрисдикция[343]. Свидетельства IX—X вв. не содержат ясных указаний о привилегированном в правовом плане положении дружины. В договорах Руси с греками подразумеваются[344] подданные князя и императора независимо от их социального статуса, русские дружинники никак не выделяются[345]. Если и принять довольно убедительное мнение, что нормы защиты «русов» в договорах ориентировались на нормы защиты представителей дружинной среды[346], то их не с чем сравнить – как защищался рядовой общинник, нам не известно[347].

Обратимся к известию о попытке Владимира Святославича отменить виры за убийство. А. Е. Пресняков, используя данные о правовых древностях германских племен, аргументировал положение, что введение штрафа за убийство, кратного 40 (вира согласно Русской Правде – 40 гривен), указывало на вмешательство публичной власти в дела о преступлениях против жизни[348]. Штраф существенно отличался от обычных возмещений и был направлен на защиту дружинников. Тогда виру нужно считать мерой защиты дружины, возникновение которой связано с княжеской властью[349]. Во времена Владимира I взимание в пользу князя штрафов за убийство, если буквально читать текст летописи, существовало, как минимум, со времен князя Игоря, с первой половины X в.[350]

Практика усиленной защиты отдельных категорий населения дополнительным (публичным) штрафом наряду с частным выкупом была распространена во многих регионах мира[351]. В Пространной Правде также говорится и о вире, и о головщине, частном возмещении[352]. К концу X в. виры не только взимаются за убийство дружинников, но и распространяются на полян, что можно считать серьезной привилегией по сравнению с представителями иных племен[353]. Виры за убийство в это время были единственным штрафом в пользу князя, еще в Правде Ярослава (XI в.) выплаты «за обиду» идут потерпевшим.

Несмотря на взимание вир, нет достаточных оснований для того, чтобы говорить об узурпации княжеской властью судебной сферы, легитимности исключительно княжеского суда, принуждения к нему[354]. Принуждение можно предполагать только в случаях, когда пострадавшая сторона находилась под специальной защитой князя. Конфликты, связанные с посягательствами на лиц, подпадавших под особую защиту князя, рассматривались в рамках судебной процедуры, за фигурой князя закрепляется значение судьи, а не арбитра. Постепенно распространяется система публичных штрафов, первым из которых был штраф за убийство – вира.

Вообще же складывается впечатление, что князья варяжской династии (сведениями о которых мы лишь и располагаем) и не были пока заинтересованы в участии в сфере социорегулирования, суде. Основной сферой приложения их усилий в это время были внешние военно-торговые операции, которые приносили им основной доход (в основном торговля с Византией и время от времени походы против нее). Главными источниками доходов для киевских князей в это время являлись международная торговля, добыча от военных грабежей, дань и полюдье – источники большей частью внешние. «Гражданское» управление зависимыми племенами после установления над ними господства и обременения данью их интересовало слабо. Судебная деятельность в качестве источника дохода становится актуальной, когда сокращаются внешние источники дохода – приблизительно с конца X в.

Примечательно, что первая письменная фиксация правовых норм относится к международным отношениям (договоры с Византией), и вплоть до начала XI в. ничего не известно о попытках записи норм, применяемых на Руси[355]. В договорах отразились и русские, и византийские нормы, нормы международного права, формуляр договоров составлен под влиянием византийской традиции[356]. Но, как показало исследование норм уголовного характера, в этой части договоры преимущественно отразили русские реалии, а не византийские[357]. Нормы Закона Русского, на которые ссылаются некоторые статьи договоров, ясно указывают на то, что русские князья уже участвуют в сфере социорегулирования: под княжескую юрисдикцию подпадают случаи убийств, причинения ранений, воровства, вопросы наследования и др., но лишь при рассмотрении коллизий, в которых задействованы лица, входящие в относительно близкий князю круг.

Указание на судебную деятельность князей многие ученые усматривают в «реформе» княгини Ольги середины X в., когда она после усмирения древлян, расправившихся с князем Игорем, объезжая подвластные территории, «уставляла уставы и уроки»[358]. Но и прежде князья, присоединяя или вновь подчиняя племена, закрепляли порядок сбора даней с точной фиксацией их количества[359]. Можно лишь предполагать, что во время этого путешествия Ольга разрешала конфликты среди местного населения, а упоминаемые «погосты» способствовали проникновению княжеского суда вглубь подчиненных территорий[360]. В любом случае из текста летописи такую связь вывести невозможно.

Таким образом, источники говорят о слабом участии княжеской власти до конца X в. как в сфере социорегулирования, так и в разрешении конфликтов, хотя подобная деятельность уже имеет место. Многие виды преступлений остаются вне внимания князя. Активность в судебной сфере можно предполагать, когда нарушаются права лиц круга «княжой защиты», к которым относятся дружина, привилегированные чужаки (купцы), представители Руси в отношениях с внешним миром и, возможно, поляне.

Важнейшие способы соционормативного регулирования восточнославянского общества VI—X вв. не были поставлены под контроль княжеской власти. Если индивид постоянно нарушал внутренний мир, важнейшие нормы, он, как правило, по решению народного собрания подвергался изгнанию или казни. Княжеская власть могла вмешиваться в эту процедуру лишь в особых случаях.

Кровная месть – главный способ групповой самозащиты – была тесно связана с процедурами переговоров о примирении, способах прекращения вражды. Первое упоминание о вмешательстве княжеской власти в действие института мести (X в.), подразумевавшее суд князя, касается лишь конфликтов русских с греками. Ничто не говорит в пользу того, что княжеская власть в это время стремилась и имела возможность ограничить месть. Так, известная попытка Владимира Святославича заменить выкуп за убийство казнью провалилась. Превалировала внесудебная месть.