Глава 2 Квалификация сложных единичных преступлений

Квалификация сложных единичных преступлений обладает некоторой спецификой по сравнению с квалификацией единичных простых, которая заложена уже в их отличительных особенностях.

Обратимся к продолжаемым преступлениям. Их существенными особенностями в сравнении с единичными простыми являются совершение нескольких актов преступного поведения, их тождественность, наличие единого умысла и конкретизированной общей цели, связывающих эти акты в единое преступление. На первом этапе квалификации необходимо доказывать: все другие элементы продолжаемого преступления, которые являются элементами и простого преступления (объект, предмет, место, время и т. д.). Но особенностей доказывания их по сравнению с единичными простыми мы не видим и поэтому специально останавливаться на них не будем. Рассмотрим первый этап квалификации продолжаемых преступлений с позиций их существенных признаков. На первом этапе правоприменитель должен доказать наличие неоднократности содеянного, тождественности или однородности совершаемых актов, единого умысла и конкретизированной общей цели.

Некоторые особенности понимания и квалификации имеют неоконченное и оконченное приготовление в продолжаемых преступлениях. Нужно помнить, что в таких преступлениях создание условий сложно по конструкции:

СУ+су₁+….су_Н.

Разумеется, здесь изложена теоретическая модель создания условий, в конкретных продолжаемых преступлениях довольно часто какое-либо из звеньев отсутствует, тем не менее рассмотрим их в полном объеме. Нельзя забывать и о сущности приготовления как пресеченной на каком-то этапе развития продолжаемого преступления деятельности, когда предшествующее пресечению поведение – реальность, а последующее – фантом. Не принимая пока во внимание иные факторы (наличие замысла, исполнение по каждому отдельному преступному акту, особенности конкретного продолжаемого преступления), отметим, что пресечение преступной деятельности почти на всех этапах создания условий носит неоконченный и только на последнем этапе (су_Н) оконченный характер. Отсюда и виды приготовления.

Но не будем спешить с выводами, поскольку нельзя забывать и об иных указанных факторах. Попытаемся дать анализ пресечения продолжаемого преступления на стадии создания условий в трех вариантах: при создании условий вообще, направленных на все последующие акты поведения лица, на все продолжаемое преступление в целом (СУ); при создании условий исполнения первого акта преступления (су₁); при создании условий исполнения последующих актов преступного поведения (су₂, су₃, и т. д.).

В первом случае квалификация приготовления зависит от того, достаточно ли первоначального общего создания условий для наступления преступного результата всего продолжаемого преступления, не понадобится ли при исполнении отдельных актов дополнительное создание условий по каждому акту или по некоторым из них. Если первичного общего создания условий достаточно для завершения преступления и последующие отдельные акты могут базироваться на нем и совершаться без дополнительного создания условий (есть СУ, но нет и не нужны для завершения преступления су₁, су₂, и т. д.), то пресечение на этой стадии следует признавать либо неоконченным (прервано СУ на каком-то его этапе), либо оконченным (прервано все СУ) приготовлением. Если же общего создания условий недостаточно и последующие акты потребовали бы дополнительного создания условий, то пресечение продолжаемого преступления на анализируемой стадии представляет собой неоконченное приготовление. Естественно, необходимость дополнительного создания условий как объективной категории определяется объективными обстоятельствами (характером общего создания условий, степенью завершенности подготовительных действий, характером готовящегося исполнения преступления и т. д.) и не может основываться на субъективных обстоятельствах (сознании виновного или лиц, пресекающих преступную деятельность).

Изучение второго варианта пресечения продолжаемого преступления показывает, что оно может быть неоконченным (при наличии или отсутствии первоначального общего создания условий и обязательном наличии создания условий предполагаемых последующих актов поведения – су₂, су₃ и т. д.) либо оконченным (при наличии первоначального общего создания условий и отсутствия создания условий в предполагаемых последующих актах поведения) приготовлением.

В третьем случае возникает любопытная ситуация: преступление пресекается при создании условий исполнения второго акта продолжаемого преступления, но уже исполнен первый акт (вспомним схему стадий совершения продолжаемого преступления – СУ = су₁ + д₁ и т. д.). И поскольку продолжаемое преступление частично было исполнено, прерывание деятельности после первого акта на любом этапе развития последующих актов нельзя считать приготовлением. Данное правило характерно для тех случаев, когда пресекается деятельность самого исполнителя. Распространяется ли оно на пресеченную деятельность иных соучастников? Например, условия исполнения второго акта создает не исполнитель, а другой соучастник, примкнувший к исполнителю после завершения первого акта, и данное поведение пресечено на стадии создания условий. Хотя деяние соучастника закономерно «вплетено» в канву продолжаемого преступления, нам необходимо рассмотреть его отдельно для надлежащей квалификации. Соучастнику мы не можем вменить предыдущую деятельность исполнителя, он должен отвечать только за свои действия – создание условий, которые являются приготовлением. Но приготовление к чему? Ведь мы анализируем продолжаемое преступление, в котором создание условий (частичное) достижения конечного результата свойственно продолжаемому преступлению. Следовательно, мы можем вменить соучастнику приготовление к исполнению второго акта или приготовление к достижению конечного результата. Отсюда различная квалификация содеянного, поскольку результат второго акта, и результат конечный – вещи несоразмерные. Правильный выбор объема вменения зависит от психического отношения соучастника: если он осознавал второй акт как объективно самостоятельное преступление, не понимает взаимосвязи этого акта с другими действиями, то пресеченная деятельность – приготовление к исполнению преступления, исходящего из фабулы второго акта – самостоятельной диспозиции нормы; если у него имеются осознание продолжаемости преступления, понимание недостижимости его даже при окончании второго акта, то прерванное поведение – приготовление к достижению конечного результата.

Исследуя пресеченную деятельность в продолжаемом преступлении, нужно уяснить для себя важное обстоятельство: прерывание преступления на каком-либо отдельном акте его (первом, втором или третьем и т. д.) не всегда влечет за собой пресечение всего продолжаемого преступления (несостоявшееся хищение одной детали вовсе не исключает хищения других деталей). Здесь многое зависит от причин пресечения: когда имеет место стихийное прерывание отдельного акта, то, как правило, причина прерывания деятельности связана лишь с этим актом и не распространяется на другие, хотя исключить распространение стихийно возникших причин на иные акты полностью нельзя. Поэтому в данном варианте возможна квалификация содеянного в качестве приготовления и к отдельному акту, и к конечному результату, т. е. стихийная причина напрямую не диктует квалификацию. Несколько иначе, похоже, складывается ситуация при сознательном пресечении преступления, которое порождает два варианта: лицо, пресекающее преступление на уровне отдельного акта, осознает его как самостоятельное, не связанное с другими преступление; лицо понимает, что имеющийся акт есть часть преступления. На первый взгляд дифференциация указанных ситуаций не имеет уголовно-правового значения. На самом деле – имеет. Осознавая отдельный акт в качестве самостоятельного преступления, лицо, прерывающее преступную деятельность, осуществляет лишь мероприятия, которые объективно необходимы для пресечения данного конкретного акта. Но они, как правило, оказываются недостаточными для предотвращения продолжаемого преступления в целом. И тогда причина вызывает к жизни прерывание только отдельного преступного акта, которое нужно признавать приготовлением к отдельному преступному акту, что не исключает дальнейшего развития продолжаемого преступления. Во втором варианте лицо действует таким образом, чтобы прекратить развитие не только отдельного преступного акта, но и в целом продолжаемого преступления. Осуществленное на их основе пресечение объективно перерастает рамки отдельного акта, приводит к прерыванию продолжаемого преступления вообще, и его необходимо считать приготовлением в отношении конечного результата. Таким образом, в данных ситуациях для нас главным является не сам субъективный момент восприятия характера совершаемого, а то объективное качество (сущность мероприятий), которое исходит из него и создает пресечение соответствующего характера. Здесь причина уже напрямую диктует квалификацию преступления. Очень похоже, что влияние причин на квалификацию пресеченной деятельности более значимо, нежели традиционно представляемое (причины прерывания значения не имеют). По крайней мере, мы уже выделили три уровня значимости: для дифференциации пресеченной и прекращенной деятельности; в связи с установлением истинного уровня криминальности общества; для определения характера пресечения в продолжаемом преступлении.

Некоторые особенности покушения связаны с пресечением продолжаемого преступления. И поскольку исполнение такого преступления начинается с момента осуществления первого телодвижения по выполнению первого преступного акта из всей их системы, постольку пресечение продолжаемого преступления на всех последующих этапах развития его, как правило, должно признаваться покушением на ту конечную конкретизированную цель, которая объединяет все акты преступного поведения в одно целое. Вроде бы очевидный факт. Однако и в теории уголовного права, и в судебной практике решение этого вопроса абсолютно деформировано.

Попробуем для начала проанализировать проблему на примере кражи. Кража считается продолжаемым преступлением, если виновный в несколько приемов с определенными промежутками времени вынес какое-то имущество при наличии с самого начала умысла на завладение всей массы имущества именно частями (кража части имущества + кража части имущества + кража части имущества = общий результат). Отсюда пресечение преступления на любом из этих этапов до наступления общего результата – всегда покушение на кражу, направленную на достижение общего результата. По этому поводу Верховный Суд очень точно указал: «Совершение нескольких хищений (например, путем краж), причинивших в общей сложности крупный ущерб, если содеянное свидетельствует о едином продолжаемом преступлении, надлежит квалифицировать как хищение в крупном размере…»,[757] при этом пресеченное преступление необходимо квалифицировать как покушение на хищение в значительном, крупном или особо крупном размере.[758] В Постановлении Пленума Верховного Суда РФ «О судебной практике по делам о краже, грабеже и разбое» от 27 декабря 2002 г. № 29 сказано: «От хищения, совершенного неоднократно, следует отличать продолжаемое хищение, состоящее из ряда тождественных преступных действий, совершаемых путем изъятия чужого имущества из одного и того же источника, объединенных единым умыслом и составляющих в своей совокупности единое преступление».[759] Данное Постановление в основе своей дублирует устоявшиеся в теории уголовного права позиции по поводу продолжаемого преступления, однако выбрасывает за пределы определения продолжаемого преступления общую цель, мало того, конкретизированную общую цель. Как уже доказывалось выше, без данного признака судебной практике никогда не удастся разграничить продолжаемое хищение (единичное преступление) и хищение в виде промысла (множественного хищения).

Обнадеживает при этом, что не отменено, сохраняет свою силу Постановление 1929 г., в основном приемлемо определяющее продолжаемое преступление, хотя и без учета развития его понимания.

Данное решение поддержано и в конкретных делах, разрешаемых Верховным Судом, что вызывает сомнение у некоторых практиков. Так, О. Толмачев (заместитель председателя Курганского городского суда), анализируя неоконченный простой грабеж, когда преступники намеревались отнять две сумки с деньгами в сумме 45 тысяч рублей, но удалось им отобрать только одну, считает: «В данном случае не получило никакой юридической оценки то обстоятельство, что часть денег, которая по своим размерам хотя и не соответствует критерию крупного размера, была все-таки похищена и хищение этой части было совершено»[760] и, похоже, исходя из этой посылки, в последующем анализирует продолжаемое преступление (умысел направлен на хищение со склада 50 автоматов или 50 мешков муки, виновный в течение 1,5 месяца похищал их и вынес 49 автоматов или мешков муки) и критически оценивает, что лицо «должно быть осуждено только за покушение на хищение, невзирая на то, что 49 автоматов (мешков) ранее похищены и, возможно, нашли своего покупателя».[761] Автора не устраивает в данной ситуации квалификация содеянного только как покушения. Однако он совершенно не прав. Главным образом, он не прав в том, что совершенное хищение не нашло юридической оценки. Логично задать автору вопрос: почему его не устраивает покушение, разве в покушении не нашло отражения частичное исполнение преступления; разве не из-за этой части исполнения, на которой преступление пресечено, оно и рассматривается как покушение? Ответ на все это один: поскольку умысел не реализован до конца, поскольку исполнение преступления пресечено на каком-то его этапе, возникает с необходимостью покушение и только покушение. Не совсем точен автор и по поводу автоматов (мешков с мукой). Во-первых, похоже, он не до конца понял продолжаемое преступление, особенностью которого является жесткая конкретизация общей цели по объему, размеру, весу и т. д. И если похищаемые автоматы виновный сразу же и продавал, то становится проблематичным вообще наличие продолжаемого преступления, которое может присутствовать, а может и не присутствовать в анализируемом примере. И если все же продолжаемое преступление здесь было, то задержание лица при хищении последнего автомата, конечно же, создает покушение, так как он не реализовал свой единый умысел и не достиг общей цели; иной подход деформирует институт продолжаемого преступления, ведет к его исключению, чего нельзя допускать, поскольку полуторавековая история российского права доказала его необходимость и реалистичность, в западном праве эта история насчитывает еще больше времени. У автора два выхода из создавшейся ситуации: либо признать продолжаемое преступление несостоятельной уголовно-правовой категорией и отказаться от него, либо признать его и при квалификации исходить из аксиоматичности таковой. Представляется, что О. Толмачев готов отказаться от теории продолжаемого преступления и заменить ее чем-то другим (например, множественностью преступлений). Но в таком случае он не должен смешивать правила квалификации единичного преступления, которым является и продолжаемое, и множественности преступлений, в том числе при пресеченной деятельности. Ведь вполне очевидно, что при повторности каждое преступление квалифицируется раздельно; оконченные преступления непосредственно по норме Особенной части УК, неоконченные со ссылкой на ст. 30 УК; наказание назначается по правилам совокупности; при совершении продолжаемого преступления каждый преступный акт как часть его самостоятельной квалификации не подлежит и все деяние рассматривается как единичное преступление со всеми правилами его квалификации и назначением наказания за единичное оконченное или неоконченное преступление. Кто не видит этих различий, тот не готов выделять продолжаемое и множественное преступление, тот смешивает их в одну массу.

В анализируемой ситуации частично верную позицию высказала А. И. Ситникова, которая рассматривает мнение О. Толмачева и приходит к выводу, что необходимо отличать продолжаемое хищение, распределенное во времени по частям, и одновременное хищение какого-то имущества, когда виновному удалось похитить только его часть, а другую часть по независимым от него обстоятельствам похитить не удалось. При такой трансформации умысла должно возникать и оконченное преступление относительно похищенного имущества, и покушение на имущество, определенное направленностью умысла.[762] Автор права; действительно, в последнем варианте нет продолжаемого преступления. А что имеется? Единичное преступление или множественность преступлений? Скорее всего, единичное, поскольку имелся единый умысел, единый результат, конкретизированный результат. И тогда, какое единичное преступление здесь присутствует – простое или сложное? Скорее всего, единичное сложное, поскольку умысел виновных заранее распространялся на две вещи, завладение двумя вещами представляло собой общую цель, данная цель была конкретизирована по объему. И это единичное сложное мы можем отнести только к единичным с двумя последствиями. Отсюда и квалификация содеянного, предложенная А. И. Ситниковой, является неверной, но об этом чуть позже.

Продолжаемое преступление – это институт Общей части уголовного права и в качестве такового распространяется на всю Особенную часть без исключения. Отсюда и квалификация неоконченного продолжаемого преступления должна быть одинаковой относительно любого вида преступления, которое выражено и в виде продолжаемого.

Но если при кражах все в целом вроде бы обстоит благополучно в том плане, что и Верховный Суд дает довольно точные рекомендации по их квалификации, и суды в целом верно к ней подходят, за исключением некоторых сомневающихся, то к продолжаемым иных видов преступлений отношение не столь благополучное.

Странную позицию избрал Верховный Суд (отсюда и направленность судебной практики) при рассмотрении продолжаемого получения взятки или коммерческого подкупа. Постановление Пленума Верховного Суда СССР от 30 июня 1970 г. внесло изменение в Постановление Пленума Верховного Суда СССР «О судебной практике по делам о взяточничестве» от 31 июля 1962 г., согласно данному изменению «действия взяткополучателя… получившего в несколько приемов обусловленную сумму взятки от одного и того же взяткодателя за выполнение или невыполнение получателем взятки действий, обеспечивающих наступление желательного для взяткодателя конкретного результата, не могут рассматриваться как неоднократное получение взяток».[763] Здесь речь шла об обусловленной сумме, т. е. том конкретизированном конечном результате, к которому стремится взяткополучатель; данную обусловленную сумму с определенным допуском мы можем назвать конкретизированной общей целью. В результате мы получали уточняющее понимание продолжаемого преступления в судебной практике.

Однако в Постановлении Пленума Верховного Суда СССР «О судебной практике по делам о взяточничестве» от 23 сентября 1977 г. № 16, отменившем постановления 1962 и 1970 гг., уже этого уточнения нет: «Дача либо получение взятки в несколько приемов за выполнение или невыполнение конкретного действия…».[764] В Постановлении Пленума Верховного Суда СССР «О судебной практике по делам о взяточничестве» от 30 марта 1990 г. № 3, отменившем Постановление 1977 г., решение вопроса остается прежним.

Мало того, характеристика продолжаемого преступления с упоминанием или без упоминания его в двух последних постановлениях была ограничена одним признаком – получением взятки в несколько приемов, чего применительно к продолжаемым преступлениям не позволяла себе теория уголовного права уже в XIX в. и чего не позволял себе Верховный Суд в предыдущих постановлениях. Разумеется, на этой основе судебная практика не могла ясно и точно разграничить единичные и множественные взятки. В Постановлении Пленума Верховного Суда РФ от 10 февраля 2000 г. № 6 уже снова речь идет о продолжаемом преступлении: «При систематической передаче ценностей и оказании услуг имущественного характера должностному лицу за общее покровительство или попустительство по службе суду надлежит проверять, не объединены ли эти деяния единым умыслом взяткодателя. При отсутствии признака неоднократности такие действия следует квалифицировать как продолжаемое преступление по части первой статьи 291 УК РФ».[765] В данном толковании квалификации при наличии продолжаемого преступления все или почти все неистинно. Во-первых, в продолжаемом преступлении не имеет значения систематичность получения взятки, поскольку при наличии признаков единого умысла и общей цели данный вид сложного единичного преступления может быть установлен вообще до первого акта получения взятки, т. е. уже возможно приготовление к продолжаемому получению взятки. Мало того, достаточно умысла на неоднократность передачи и получения взятки, а не обязательно на систематичность их. Во-вторых, Верховный Суд сознательно сузил рамки продолжаемого преступления при взяточничестве только последующим общим покровительством или попустительством по службе, словно при совершении в последующем конкретных действий по службе в пользу дающего взятку невозможны единый умысел и общая цель относительно передаваемых по частям материальных ценностей. Верховный Суд игнорирует свое же постановление от 14 марта 1963 г., которое действует и в котором нет никаких ограничений указанного плана. В результате он открыто проявил обвинительный уклон. В-третьих, Верховный Суд не указал важнейший признак продолжаемого преступления – наличие общей цели, который не может быть замещен единым умыслом. В-четвертых, абсолютно непонятно, о каком отсутствии признака неоднократности говорит Верховный Суд, если продолжаемое преступление и выделено как нечто специфичное именно в силу наличия возможного или реального неоднократного (частями) получения взятки.

Последнее особенно важно на фоне того, что Верховный Суд в указанном Постановлении 1990 г. признавал оконченным взяточничество «с момента принятия получателем хотя бы части взятки»,[766] т. е. любая часть взятки могла быть объявлена оконченным взяточничеством. Непонятно, каким образом Верховный Суд в такой ситуации собирался уйти от неоднократности (совокупности).

В более позднем постановлении Пленума «О судебной практике по делам о взяточничестве и коммерческом подкупе» от 10 февраля 2000 г. № 6 точно отмечено, что «если взятка в крупном размере получена частями, но эти действия представляли собой эпизоды одного продолжаемого преступления, содеянное должно квалифицироваться как получение взятки в крупном размере».[767] Казалось бы, все остальное максимально просто – все суды должны иметь ясное представление о продолжаемом преступлении, в том числе и применительно к указанным видам преступления, и четко определять момент его окончания, связанный с достижением единого умысла и общей цели. Тем не менее в этом же постановлении речь идет и о другом: «Дача взятки или незаконного вознаграждения при коммерческом подкупе, а равно их получение должностным лицом либо лицом, выполняющим управленческие функции в коммерческой или иной организации, считаются оконченными с момента принятия получателем хотя бы части (выделено нами. – А. К.) передаваемых ценностей».[768] К сожалению, теория уголовного права в целом поддерживает по непонятным причинам данную позицию Верховного Суда.[769]

Правда, существуют практики, которые не согласны с таким решением вопроса: «В этом случае наличие обусловленной договоренности о передаче (получении) в будущем второй части взятки после получения первой с учетом обстоятельств дела можно было бы квалифицировать как приготовление к получению взятки в крупном размере. В той же части, когда она была вручена, взятка может действительно считаться оконченной и подлежит отдельной квалификации».[770] Однако, подвергнув определенному сомнению общий подход, автор не нашел надлежащего решения и только потому, что не принял во внимание наличие продолжаемого преступления (он сам косвенно подтвердил даже в названии работы, что был какой-то единый умысел, который был частично реализован). Согласна с ним в критике общего подхода, но не согласна с предложенной квалификацией А. И. Ситникова, поскольку сговор на совершение преступления является приготовлением лишь тогда, когда субъект не приступил к выполнению объективной стороны преступления; и если субъект получил часть оговоренной заранее взятки, то его действия можно рассматривать как покушение.[771] Вроде бы автор точно понимает ситуацию с неоконченным преступлением и предлагает верную квалификацию содеянного. Однако вызывают недоумение два момента. 1) Автор далее пишет: «Как покушение взятки в оговоренном заранее размере: получение взятки в том размере, который имел место фактически».[772] Здесь непонятность фразы связана, скорее всего, с обычной опечаткой, поскольку в предыдущей такой же статье автор ставит не двоеточие, а союз «и».[773] 2) Именно из этого исходит поддержка автором квалификации получения части взятки как покушения и как оконченного преступления,[774] что показывает неточное представление автора о продолжаемом преступлении, его сути.

И здесь мы видим абсолютно неприемлемое решение, поскольку как только Пленум (а вместе с ним и ученые) заговорил о части, он тем самым сразу сказал о том, что есть нечто целое, объединенное умыслом и целями; и в таком случае ни одна из частей изолированно не может представлять собой весь объем целого, отсюда и при квалификации должно быть отражено данное несовпадение части и целого, точнее, степени достижения общей цели, в качестве которой выступает согласованное целое. Квалификация части содеянного как оконченного преступления означает приравнивание по своему значению части и целого, что необоснованно ни с сущностной уголовно-правовой, требующей признавать продолжаемое преступление оконченным только при реализации общей цели, ни с формально-логической позиции. Таким образом, мы видим в одном и том же документе Верховного Суда явные противоречия по применению продолжаемого преступления на практике.

На этом фоне вполне естественно Верховный Суд при рассмотрении конкретных уголовных дел забывает о им самим созданных правилах относительно продолжаемого преступления. Так, по делу Семина было определено: «По смыслу закона, если умысел виновных был направлен на получение взятки в крупном размере и заранее было обусловлено, что она будет получена частями, то при получении хотя бы части взятки содеянное должно квалифицироваться как оконченное преступление в виде получения взятки в крупном размере».[775] По делу Скосырского Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РФ также подтвердила, что «при коммерческом подкупе (ст. 204 УК РФ) преступление считается оконченным с момента принятия получателем хотя бы части передаваемых ценностей», и потому признание судом содеянного покушением признано несостоятельным.[776] Интересно, Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда при вынесении данных решений обращалась к указанному Постановлению Пленума относительно продолжаемого преступления или нет? Она имеет хотя бы какое-то представление о продолжаемом преступлении, квалификации при его наличии и прерывании его на каком-то этапе (в какой-то части)? Не думаю, что судьи Верховного Суда указанного не знают. Но тогда ситуация еще страшнее, поскольку они деформируют устоявшиеся и признанные ими самими положения применительно к продолжаемому преступлению относительно отдельных конкретных дел. При этом возникает вопрос: ради чего? Ради борьбы с коррупцией вопреки истине, вопреки логике, вопреки сущности признанных явлений? Не исключаю, что Верховный Суд, как и иные суды, не устраивает сама категория продолжаемого преступления, но тогда он должен добиваться исключения данной категории, заменять ее чем-то иным, не использовать в своих решениях, выработать правила обращения с этим нечто относительно всех видов преступления, отраженных в Особенной части. Если всего этого Верховный Суд не делает, значит, он согласен с традиционным присутствием продолжаемого преступления, значит, должен играть по правилам, требуемым его обособленным существованием. На наш взгляд, приведенные решения по вопросу признания продолжаемого преступления при его частичном исполнении оконченным преступлением следует отменить как можно скорее, чтобы не создавать ситуации сидения на двух стульях.

А ведь в действительности оценка ситуации с передачей и получением взятки в несколько приемов максимально проста. Если размер взятки был оговорен сначала и она передается частями (не имеет значения, было ли это оговорено сначала или нет, главное – стороны на это согласны), то здесь имеется продолжаемое преступление; при получении не всей, а только части взятки возникает покушение на получение всей взятки. Если же вначале был оговорен один размер взятки и взятка в этом размере была передана, а затем возникла «необходимость» в увеличении взятки, т. е. умысел на получение каждой суммы взятки возникал самостоятельно, то здесь имеется множественность взятки в ее определенном виде. Но в последнем варианте нельзя говорить о наличии каких-либо «частей», поскольку имеется несколько взяток с самостоятельно оговоренными суммами.

Особенно острая ситуация сложилась сегодня вокруг продолжаемых убийств. Дело в том, что в п. «а» ч. 2 ст. 105 УК зафиксировано убийство двух или более лиц, что подразумевает наличие единого умысла и общей цели на таковое; это традиционно и верно отражено в теории уголовного права, и сам закон направлен именно на такое понимание указанной нормы, поскольку в п. «н» ч. 2 ст. 105 УК до вступления в силу Федерального закона от 8 декабря 2003 г. он указывал дополнительно на убийство, совершенное неоднократно, т. е. множественность выносил за пределы п. «а». Указанный Федеральный закон исключил п. «н» ч. 2 ст. 105 УК, сразу же в теории уголовного права возникло предложение о включении в п. «а» ч. 2 ст. 105 УК еще и неоднократности совершения преступления, т. е. о расширении пределов применения данной нормы.[777] В последнее время в решениях по конкретным делам эту позицию проводит Верховный Суд РФ. К сожалению, приходится констатировать присутствие в теории уголовного права определенного количества авторов, готовых согласиться с любым изменением уголовного закона и соответственно пытающихся втиснуть его в готовую довольно жесткую структуру уголовного закона порой в ущерб его системности. Требования сохранения системности уголовного закона вполне справедливо звучат сегодня: «Неоспоримым постулатом юридической науки является положение о том, что право является целостной системой… Одним из условий системности уголовного законодательства служат стабильность уголовного закона, научная обоснованность и непротиворечивость вносимых в него изменений».[778] На этом фоне странно выглядят позиции некоторых сторонников системности уголовного права применительно к анализируемому вопросу. Так. В. С. Комиссаров, критикуя законодательные изменения за их отрывочность, бессистемность и большей частью конъюнктурность,[779] применительно к структуре п. «а» ч. 2 ст. 105 УК согласился с решением Верховного Суда и сам оказался максимально неточен, предложив расширить ее (структуру) за счет введения неоднократности,[780] ничуть не беспокоясь по поводу бессистемности предложенного. И это вместо критического осмысления того или иного изменения, в частности, обоснованности исключения категории неоднократности из закона. Ведь понятно следующее. Во-первых, законодатель исключил неоднократность из уголовного закона вовсе не для того, чтобы ее нелегально «протаскивали» в тех или иных нормах; над законодателем довлела абсолютно неприемлемая теоретическая позиция о невозможности двойной ответственности, которая, дескать, возникает при использовании неоднократности; так надо критиковать именно ее и, соответственно, законодательное решение вопроса, чего автор по непонятным причинам не делает. Во-вторых, сторонники данной позиции, нарушив волю законодателя, пытаются объединить в одной норме единичное преступление (не следует забывать о наличии единого умысла и общей цели) и множественность преступлений, что напоминает старый советский анекдот о результатах соединения ужа и ежа – получении многокилометровой колючей проволоки – и что, конечно же, неприемлемо ни с позиций системности уголовного права, ни с позиций построения ее отдельных норм. Совершенно напрасно авторы согласились с законом (все-таки они не практические работники, обязанные слепо следовать закону, а солидные теоретики, работы которых широко известны и которые способны критически осмыслить закон), хотя с этим можно как-то примириться: ну любит человек уголовный закон и считает его непогрешимым (считал позавчера, считал вчера, считает сегодня вне зависимости от вносимых в него изменений). Однако совершенно неприемлемо на этой основе деформировать существующие обоснованные диспозиции норм. Особенно неприглядна в этом плане позиция Верховного Суда РФ. который в своих решениях не может не исходить из действующего закона; и если законодатель исключил неоднократность из уголовного закона, то это в полной мере касается Верховного Суда, из практики которого неоднократность также должна быть исключена полностью без каких-либо подпольных ее включений, поскольку законность – главный принцип действия судов всех инстанций.

Очень похоже на то, что Верховный Суд определенные шаги в этом направлении сделал, поскольку Постановлением от 6 февраля 2007 г. № 7 исключил из Постановления Пленума Верховного Суда РФ от 27 января 1999 г. № 1 «О судебной практике по делам об убийстве (ст. 105 УК)» п. 15, согласно которому суду разрешалось изменять квалификацию с п. «а» на п. «н» ч. 2 ст. 105 УК и наоборот. На основании этого решения исключена замена одного пункта другим. Однако удовлетворение по поводу законного решения Верховного Суда оказалось преждевременным. Постановлением Пленума Верховного Суда РФ от 3 апреля 2008 г. № 5 внесено изменение в Постановление от 27 января 1999 г. следующего содержания: «В соответствии с положениями ч. 1 ст. 17 УК РФ убийство двух или более лиц, совершенное одновременно или в разное время, не образует совокупности преступлений и подлежит квалификации по пункту «а» ч. 2 ст. 105 УК РФ, а при наличии к тому оснований также и по другим пунктам ч. 2 данной статьи, при условии, что ни за одно из этих убийств виновный ранее не был осужден».[781] Изменений здесь несколько. Во-первых, Верховный Суд опирается на ч. 1 ст. 17 УК, согласно которой наличие в Особенной части указания на совершение двух или более преступлений исключает совокупность преступлений, что совершенно обоснованно и законно. Во-вторых, Верховный Суд исключил из п. 5 предыдущего Постановления фразу о том, что эти несколько убийств «охватывались единым умыслом и были совершены, как правило, одновременно». В-третьих, вместо этого вводится фраза «совершенные одновременно или в разное время», что делает решение весьма проблематичным: с одной стороны, вроде бы изменений никаких нет, поскольку единичные продолжаемые и с двумя последствиями и совершаются либо разновременно, либо одновременно; с другой стороны, исключение из положений единого умысла свидетельствует о том, что он необязателен; соответственно, под новейшее Постановление подпадают и несколько убийств, совершенных без единого умысла, т. е. те самые неоднократные убийства, которые были Федеральным законом от 8 декабря 2003 г. исключены из уголовного закона (п. «н» ч. 2 ст. 105 УК). А вот это уже абсолютно неприемлемо. Занимательно в данной ситуации то, что вновь избранный Президент РФ Д. Медведев в своих интервью обоснованно обеспокоен правовым нигилизмом российских граждан, которое в России существовало всегда[782] в силу известной российской поговорки. И на этом фоне Верховный Суд возвращает в судебную практику то, что отменено законом, выполняя тем самым не свойственные ему функции законодателя и проявляя правовой нигилизм. Так, может быть, для начала борьбы с правовым нигилизмом сами правоохранительные органы начнут строго и однозначно соблюдать закон, чтобы быть примером для всего остального российского населения. Вполне понятно, что и сам Закон, исключивший неоднократность из УК, был необоснован; вполне понятно, что судебная практика в связи с этим попала в ловушку. Об этом свидетельствует и новейшая судебная практика. Так, Б. совершил убийство П. и покушался на жизнь его сожительницы В. Президиум Верховного Суда РФ поддержал квалификацию его действий по ч. 1 ст. 105 УК, ч. 3 ст. 30, п. «а» ч. 2 ст. 105 УК, поскольку «виновный действовал в отношении обоих потерпевших одномоментно, в одном и том же месте, с целью причинения смерти двум лицам».[783] В данном решении причудливо переплелось стремление Верховного Суда привязать неоднократность к продолжаемому преступлению, что абсолютно необоснованно. А) Сам Президиум в качестве аргумента выделяет, то что Б. «после убийства П. (выделено нами. – А. К.) решил убить его сожительницу».[784] Отсюда следует, что никакого единого умысла на убийство двух или более лиц, что является одной из основных характеристик п. «а» ч. 2 ст. 105 УК, и в помине не было. Умысел на убийство каждого лица абсолютно самостоятелен, соответственно, здесь имеется несколько убийств, субъективно не связанных друг с другом. Б) В такой ситуации следовало квалифицировать каждое убийство в отдельности, что и произвел Верховный Суд. В) В связи со сказанным он не должен был вменять п. «а» ч. 2 ст. 105 УК, а в связи с отсутствием неоднократности в законе – применять только совокупность. Г) Верховный Суд никак не отреагировал на жалобу Б., что он действовал в состоянии самообороны. Вместе с тем в своем постановлении Президиум описывает следующим образом фабулу совершенного преступления: «…Между Б. и В. возникла ссора, и Б. оскорбил ее, в связи с чем П. начал бить Б. металлической трубой по телу и руке. Последний вооружился кухонным ножом и нанес им П. удары по руке и в грудь, причинив, в том числе, проникающие колото-резаные ранения грудной клетки слева».[785] Здесь очевидны два момента: 1) Б. своим поведением (оскорблением) спровоцировал насилие со стороны П.; 2) Б. ударил ножом в ответ на насилие, осуществленное П. Остается неясным соотношение этих двух очевидностей; правомерной ли была защита П. своей сожительницы В. (удары металлической трубой по телу Б. в ответ на оскорбление) и находился ли Б. в состоянии необходимой обороны, хотя бы и с ее превышением? Если ответ на первый вопрос «да», то ни о какой необходимой обороне и речи быть не может. Если «нет», то теория уголовного права твердо стоит на позиции, что против превышения пределов необходимой обороны вполне возможна необходимая оборона. При этом виновный не столь уж и не прав, говоря о собственной самозащите. И данную ситуацию Верховный Суд оставил без внимания, тем самым подтвердив некорректное отношение судов России к проблемам необходимой обороны. Отсюда и критика позиции П. Яни и других по поводу включения неоднократности в п. «а» ч. 2 ст. 105 УК, прозвучавшая в теории уголовного права,[786] является совершенно обоснованной и своевременной. Вполне понятно и другое: Верховный Суд не должен был подменять собой законодателя, но обязан был искать другие пути решения, если он заинтересован в искоренении правового нигилизма. Мало того, в-четвертых, Верховный Суд приравнял единичные преступления ко множественности преступлений, чего никогда не делал уголовный закон и что в принципе недопустимо. В-пятых, указав в новом постановлении на то, что виновный не должен быть ранее осужден хотя бы за одно преступление, Верховный Суд так и не решил проблемы в целом, поскольку вывел на максимальную санкцию при убийстве совершение нескольких преступлений без судимости ни за одно из них и оставил за пределами таковой наиболее опасную разновидность множественности убийств – при наличии судимости хотя бы за одно из них. Подобное отношение противоречит уголовно-правовой логике: более тяжкое наказание при реальной совокупности преступлений и менее тяжкое – при реальной совокупности приговоров и рецидиве вообще.

Посмотрим, как все-таки развивается решение вопроса о квалификации неоконченного убийства двух или более лиц в судебной практике. В своем Постановлении «О некоторых вопросах, возникших в судебной практике по делам об умышленном убийстве» от 3 июля 1963 г. № 9 Верховный Суд СССР указал, что «при установлении того, что умысел виновного был направлен на лишение жизни двух или более лиц, убийство одного человека и покушение на жизнь другого следует квалифицировать как оконченное преступление по ст. 102 п. «з» УК РСФСР…».[787] Таким образом, мы видим, что Верховный Суд не смущает тот факт, что умысел не реализован, что преступление пресечено до его окончания; Верховный Суд в полной мере реализовал свой обвинительный уклон, предлагая квалифицировать неоконченное преступление как оконченное. Позже Пленум Верховного Суда РФ отошел от данного толкования и в своем Постановлении «О судебной практике по делам об убийстве» от 27 января 1999 г. № 1 вслед за Постановлением Пленума Верховного Суда СССР от 27 июня 1975 г. № 4 признал, что «по п. «а» ч. 2 ст. 105 УК РФ следует квалифицировать убийство двух или более лиц, если действия виновного охватывались единым умыслом и были совершены, как правило, одновременно. Убийство одного человека и покушение на убийство другого не могут рассматриваться как оконченное преступление – убийство двух лиц. В таких случаях независимо от последовательности преступных действий содеянное следует квалифицировать по ч. 1 или 2 ст. 105 и по ч. 3 ст. 30 и п. «а» ч. 2 ст. 105 УК РФ».[788] Верховный Суд признал предыдущую ошибку, понял, что нельзя неоконченное преступление рассматривать как оконченное, но допустил новую ошибку.

В теории уголовного права многие специалисты поддержали первую позицию Верховного Суда СССР и признали правильной квалификацию как оконченного преступления.[789] Многие авторы становились на последнюю из указанных позиций Верховного Суда.[790] Этой же позиции придерживался и А. И. Коробеев: «Нам, в свою очередь, абсолютно точной в этом споре представляется позиция Верховного Суда России».[791] Не дает решения данной проблемы Г. Н. Борзенков.[792]

Однако до недавнего времени никто даже не попытался связать такое неоконченное убийство с продолжаемым преступлением. И лишь в последние годы в теории уголовного права наметилось верное решение данного вопроса. Так, А. И. Коробеев, критикуя обе высказанные Верховным Судом и приведенные выше позиции по квалификации убийства двух или более лиц, когда одно из них неокончено, приходит вслед за Л. В. Иногамовой-Хегай к верному решению: квалифицировать такое преступление по ч. 3 ст. 30 и п. «а» ч. 2 ст. 105 УК как покушение на убийство двух или более лиц. В качестве аргументов он выдвигает следующее: а) при субъективном вменении можно инкриминировать виновному лишь то, что охватывается его умыслом и только в пределах реализации его; б) отсюда нельзя квалифицировать анализируемое преступление как оконченное по п. «а» ч. 2 ст. 105 УК, поскольку умысел не реализован: в) нельзя квалифицировать по совокупности двух преступлений – покушения на убийство одного лица и убийство другого, поскольку умысел не реализован и при такой квалификации возникает двойной учет одного и того же преступления (оконченное убийство выступает в качестве основания покушения и в качестве основания оконченного преступления).[793] Однако при этом он допустил две ошибки: во-первых, согласился с Л. В. Иногамовой-Хегай в том, что предлагаемая ими квалификация содержит изъян, выраженный в неучете факта реального наличия одного завершенного убийства, и предложил этот изъян «гасить» в описательной части приговора указанием на убийство одного лица;[794] никакого здесь изъяна нет, во всем этом и заключается особенность продолжаемого преступления и его квалификации; во-вторых, признал содеянное идеальной совокупностью,[795] что не столь однозначно с позиций существующей доктрины, поскольку предлагаемой им квалификацией он автоматически признал совершенное преступление единичным, а не совокупностью, тогда как совокупность, даже идеальная, требует квалификации по двум нормам Особенной части, в этом ее особенность. Правда, при этом остается вопрос, какая из двух высказанных позиций А. И. Коробеева является твердой, им поддержанной позицией (Верховного Суда или Л. В. Иногамовой-Хегай), поскольку обе взаимоисключающие точки зрения опубликованы автором в одном году (2000 г.). Хотелось надеяться, что таковым является мнение, высказанное в многотомном курсе лекций. Однако и этого не произошло. Вслед за изменением закона, исключившим неоднократность, А. И. Коробеев вводит неоднократность в структуру п. «а» ч. 2 ст. 105 УК, вновь изменяя свои подходы к квалификации анализируемого вида преступления и полностью скрывая существующую проблему, тогда как проблемы необходимо разрешать, а не скрывать.

Несколько точнее аргументация Т. В. Кондрашовой, которая предлагает квалифицировать анализируемое убийство по ч. 3 ст. 30 и п. «а» ч. 2 ст. 105 УК потому, что здесь имеется единое преступление;[796] ей оставалось совсем немного – установить вид единичного преступления и построить аргументацию применительно к преступлению с двумя последствиями или продолжаемому преступлению. Думается, именно такой общий подход снимает все проблемы, подводит общую базу для всех видов преступлений, объективно совершаемых частями (и убийство двух или более лиц в состоянии аффекта, и причинение тяжкого вреда здоровью двух или более лиц, и умышленное причинение средней тяжести вреда здоровью двух или более лиц, и истязания двух или более лиц, и заражение венерической болезнью двух или более лиц, и заражение ВИЧ-инфекцией двух или более лиц, и похищение двух или более лиц, и продолжаемые кражи, и продолжаемое получение взятки и т. п.). В этом плане О. Толмачев абсолютно прав, говоря о необходимости однозначного понимания сходных ситуаций при хищениях, убийствах, получении взяток, хотя выбрал при этом неверное решение, согласившись с выводами Верховного Суда.[797]

Соответственно, в п. «а» были выделены две разновидности единичных сложных преступлений: 1) единичное с двумя или более последствиями (при одном деянии наступает несколько последствий, причиняемых с прямым умыслом) и 2) единичное продолжаемое. В качестве условного примера можно привести два варианта развития события при анализируемом убийстве, когда виновный пришел поздно ночью домой и застал в постели жену с любовником: а) одним ударом бейсбольной битой по головам он убивает обоих; б) ударом битой он убивает жену, любовнику удается скрыться, но через месяц виновный находит его и совершает убийство. Оба варианта подпадают по п. «а» ч. 2 ст. 105 УК, чего не хотят видеть исследователи данной нормы и в связи с чем допускаются ошибки в квалификации, в том числе и неоконченного преступления. Правила квалификации тех и других в общем совпадают, за исключением того, что в продолжаемом преступлении более широко представлено деяние как единство нескольких преступных актов, что накладывает некоторые особенности в квалификации последних при их пресечении.

Тем не менее и после такого, на наш взгляд, абсолютно верного, решения находятся авторы, не желающие видеть здесь продолжаемого преступления и предлагающие фантастические законодательные решения вопроса. Например, по мнению Т. А. Плаксиной, «социальная потребность в уголовно-правовой охране совокупности основных объектов убийства, каждому из которых причиняется вред, материализующийся в виде смерти потерпевшего, либо существует угроза причинения такого вреда при наличии прямого умысла виновного, может быть реализована не посредством формирования квалифицирующего убийство обстоятельства, а лишь через институт совокупности преступлений»,[798] иными словами, она предлагает исключить п. «а» из ч. 2 ст. 105 УК, превратив каждое из убийств в простое единичное преступление с квалификацией их множества по совокупности. Подобное решение вопроса крайне неприемлемо.

Во-первых, в соответствующей части работы произведен анализ составного преступления, к которому сама автор применительно исследуемому виду преступления относится критически; тем более, что здесь нет составного преступления, а присутствует продолжаемое преступление с его единым умыслом и общей целью, охватывающей все причиненные последствия.

Во-вторых, автор считает, что данный состав «законодатель конструирует как характеризующийся тождественной многообъектностью сложный состав, объединяющий неопределенное множество тождественных преступлений».[799] Данная посылка абсолютно не соответствует действительности, поскольку в п. «а» ч. 2 ст. 105 УК нет неопределенного множества тождественных преступлений, поскольку наличие единого умысла, объединяющего все действия в одну массу, и общей цели, направленной на конкретный общий результат, в котором объединены все последствия, промежуточно возникающие, вне зависимости от их количества. Именно это отражено в уголовном законе, который говорит об убийстве двух или более лиц, т. е. при анализируемом убийстве общей целью в конкретных случаях может быть охвачено либо два, либо три, либо десять жертв, например, в связи с нежеланием оставлять свидетелей преступления. Однако подобный подход законодателя не свидетельствует о неопределенном множестве, это множество всегда конкретизировано виновным. Тем не менее из данной неверной посылки автор делает вывод о том, что «объявление единым сложным преступлением сочетания неопределенного множества самостоятельных простых преступлений влечет нарушение принципа справедливости при назначении наказания, которое проявляется в игнорировании характера и степени общественной опасности отдельных деяний и в практически полном отсутствии индивидуализации наказания за каждое из них».[800] Если бы все это касалось предшествующего абзаца, в котором речь идет о неоднократных убийствах при отсутствии единого умысла,[801] то с таким подходом можно было бы согласиться. Но в том и дело, что общие рассуждения о неопределенности множества убийств автором соотнесены с действующей нормой, а не с эфемерной с позиций изменения закона неоднократностью. И именно из этого в определенной части исходит автор, делая вывод об исключении соответствующего вида преступления из ч. 2 ст. 105 УК. Мало того, совершенно напрасно Т. А. Плаксина говорит о нарушении принципа справедливости в таких ситуациях, поскольку при субъективном вменении принцип справедливости во многом базируется на субъективном отношении виновного к содеянному, которое заключается применительно к анализируемой норме в объединении всего содеянного в одно последствие и в одно преступление; субъективно лицо при наличии единого умысла и общей цели на лишение жизни нескольких человек совершает одно, единое, единичное преступление. Так решается вопрос относительно иных видов преступлений (например, продолжаемых краж), так должен рассматриваться вопрос и применительно к продолжаемым убийствам.

В-третьих, автор убеждена, что «само существование состава убийства двух или более лиц есть результат необоснованной подмены множественности преступлений единым преступлением на законодательном уровне», что не соответствует потребности в уголовно-правовой охране совокупности основных объектов убийства.[802] Автор постоянно забывает, что здесь нет множественности, что субъективные характеристики содеянного объединяют множество действий и последствий в одно преступление, именно это исключает множественность. И именно поэтому не существует никакой подмены множественности единичным преступлением. Мало того, если мы посмотрим на законодательное расположение продолжаемых преступлений в иных видах преступлений (например, при кражах), то заметим, что в них они отражены в простых нормах вне квалифицирующих признаков; подобное расположение продолжаемых преступлений резко усиливает диссонанс между кражами с одним действием и последствием и множественными действиями и последствиями, составляющими единичное продолжаемое преступление. Однако это ни у кого из исследователей особого беспокойства не вызывает, поскольку подобное воспринимается как аксиома продолжаемого преступления. При убийствах же это вызывает массу кривотолков, тогда как в анализируемой ситуации законодатель поступил достаточно мудро, поскольку вывел продолжаемые преступления за пределы простой диспозиции, признал убийство двух или более лиц квалифицирующим обстоятельством с соответствующей санкцией вплоть до смертной казни. Чего ждет автор от своего предложения об удалении анализируемого вида преступления из ч. 2 ст. 105 УК РФ и квалификации всех совершенных убийств по совокупности? Может быть, по совокупности можно назначить более тяжкую меру наказания, чем смертная казнь? Нет, нельзя. Может быть, можно по совокупности назначить нечто большее, чем пожизненное лишение свободы? Очень проблематично. Можно назначить наказание свыше 20 лет лишения свободы? Да, можно, но при наличии в санкции пожизненного лишения свободы и смертной казни, которые могут быть назначены и без совокупности, все это теряет какой-либо социальный смысл. Таким образом, предложение Т. А. Плаксиной лишь деформирует теорию продолжаемого преступления, бессмысленно усложняет квалификацию содеянного и приведет к дискуссиям на ином уровне, тогда как признание убийства двух или более лиц продолжаемым преступлением снимает все проблемы, поскольку теория последнего достаточно глубоко разработана.

В теории уголовного права встречаются и иные решения анализируемой проблемы. Так, А. Ситникова считает, что «посягательство на жизнь двух лиц, в результате которого совершено убийство одного лица и покушение на жизнь другого, может быть квалифицировано по ч. 1 или 2 ст. 105 УК как оконченное убийство (с отягчающими или без отягчающих признаков) и по ч. 3 ст. 30 и ч. 1 или 2 ст. 105 УК как покушение на жизнь другого лица. При этом не требуется ссылки на п. «а» ч. 2 ст. 105 УК, поскольку при данном посягательстве покушение совершается реально только на жизнь одного человека».[803] Во всем этом поражает несколько моментов. Во-первых, автор с легкостью необыкновенной меняет свою позицию по анализируемому вопросу: сначала считает, что содеянное надлежит квалифицировать по ч. 1 или 2 ст. 105 УК и по ч. 3 ст. 30 и п. «а» ч. 2 ст. 105 УК;[804] затем изменяет свою точку зрения и квалифицирует содеянное по ч. 1 или 2 ст. 105 УК и по ч. 3 ст. 30 УК и ч. 1 или 2 ст. 105 УК. Разумеется, все это можно признать ошибками процесса творческого роста, но, скорее всего, это ошибки нежелания знать позиции авторов, противоречащих мнению А. И. Ситниковой (книга Т. В. Кондрашовой издана в 2000 г. и ее нетрудно найти в библиотеках, тем не менее, автор в своей монографии на нее не ссылается). Во-вторых, автор признает случившееся обычными двумя убийствами, игнорируя тем самым единый умысел на убийство двух лиц и убийство двух лиц как общую цель, в чем проявляется нежелание А. И. Ситниковой привязать анализируемую норму к соответствующему виду единичного преступления или множественных преступлений, т. е. найти весомую теоретическую основу. В-третьих, автор исключает п. «а» ч. 2 ст. 105 УК из квалификации, что означает ни много ни мало исключение данного пункта из уголовного закона или распространение его только на оконченные преступления; ни то, ни другое не может быть признано удовлетворительным. Тем не менее сама автор как будто к одному из этих вариантов стремится, поскольку предлагает выделить убийство двух или более лиц при одном неоконченном убийстве в самостоятельную норму Уголовного кодекса: «Ст. 105¹. Посягательство на жизнь двух и более лиц. 1. Убийство одного лица и покушение на жизнь другого лица – наказывается… 2. Убийство двух и более лиц и покушение на жизнь одного (двух и более) лиц – наказывается…».[805] Мало того, что в данной ситуации непригоден термин «посягательство», автор должна была более внимательно подойти к необходимой обороне и свойственному ей законом установленному термину «посягательство» и понять, что «посягательство» по своему объему шире «преступления» (оно существует даже тогда, когда преступление уже окончено). В данном предложении еще игнорируются определенные основы уголовного права (созданы виды преступлений, которые не могут быть неоконченными преступлениями), игнорируется продолжаемое преступление, что требует весьма серьезных аргументаций, которых у автора нет.

На фоне такого неунифицированного подхода вполне обоснованно некоторые дела квалифицируются судом неверно. Например, при квалификации действий Е., заставшего свою жену с Г. при совершении ими полового акта, убившего ножом жену и причинившего тяжкий вред здоровью Г., суд признал деяние совершенным в состоянии аффекта и квалифицировал по ч. 1 ст. 107, ст. 30, ч. 2 ст. 107 УК РФ. Очевидно здесь следующее: суд имел дело с продолжаемым преступлением, где имелись единый умысел и общая цель убить обоих; переквалификация на ст. 107 УК не исключает наличия и единого умысла, и общей цели, т. е. продолжаемого преступления; недоведение продолжаемого преступления до конца исключает квалификацию такого преступления в любой его части как оконченного преступления; соответственно, содеянное необходимо было квалифицировать как покушение на убийство двух или более лиц, совершенное в состоянии аффекта (ч. 3 ст. 30, ч. 2 ст. 107 УК).

В то же время надо признать, что суды довольно часто верно применяют правила квалификации продолжаемых преступлений. Так, Г. был верно осужден по ч. 1 ст. 105 УК в связи с тем, что он избивал потерпевшего, причинил ему тяжкий вред здоровью, оставил его на месте совершения преступления, ушел вместе со свидетелем Р., а потом вернулся один на место избиения, ударил потерпевшего ногой в лицо, оттащил его к железной дороге, положил на рельсы, проходящий поезд совершил на потерпевшего наезд; при этом Г. заявил, что не мог убить потерпевшего при свидетеле, потому и вернулся один, чтобы убить его. Суд обоснованно исключил из обвинения ст. 111 УК и вменил только умышленное убийство, правда, не упоминая продолжаемого преступления.[806]

Итак, при квалификации продолжаемого преступления на первом этапе правоприменитель должен установить наличие нескольких преступных актов, когда человек совершает последовательно несколько самостоятельных действий. При этом вполне возможно, что виновный осуществил только одно деяние, которое тем не менее считается неоконченным продолжаемым преступлением, поскольку в таком деянии потенциально заложены и другие деяния. В силу функциональной связанности подобное деяние совершается не ради него самого, а для логического продолжения в других деяниях, которых еще нет, но они с необходимостью возможны, т. е. вполне возможно рассмотрение в качестве продолжаемого преступления не только совершение нескольких деяний, но даже одного.

При аргументации тождественности или однородности деяний следует обратить внимание на те доказательства, которые обосновывали бы группу общественных отношений, которым причиняет вред виновный, именно тот вред, который охватывается общей целью. Основной объект должен быть одним и тем же для каждого из всей совокупности деяний. Даже при совершении единственного деяния можно установить через субъективные моменты тождественность или однородность деяний, запланированных лицом.

О едином умысле могут свидетельствовать доказательства того, что лицо предвидит совершение нескольких деяний, причинение ими нескольких последствий, которые в совокупности составляют желаемый для него результат. Вот этот охват сознанием лица значимости объединяющей функции нескольких актов поведения в одно целое и выливается в единый умысел.

По существу в этом же направлении рассматривается и общая цель. Но здесь важно провести при доказывании разграничение между умыслом и целью; все-таки цель – это модель объединяющего результата, сложившаяся в сознании лица еще на фоне осознания потребностей и возможности их реализации. Отсюда и доказательства общей цели могут быть несколько иными, нежели доказательства единого умысла. Немаловажным при доказывании общей цели является то, что исследователь должен понимать, во-первых, объединяющую сущность конечной цели (все промежуточные деяния, последствия как цели существуют для достижения этой общей цели) и, во-вторых, конкретизированный характер общей цели. Только в таком случае будет доказанным данный существенный признак продолжаемого преступления и исследователь получит основания для разграничения продолжаемого преступления и множественности.

Близко примыкает к продолжаемому преступлению единичное с двумя последствиями. Как выше уже было сказано, данные виды единичного сложного преступления отличаются друг от друга тем, что в последнем отсутствует неоднократность действий, т. е. действие совершается одно. Довольно очевидно проявляется подобное в случае, когда это одно действие совершает один человек (муж ударяет битой по головам жены и любовника). Сложнее обстоит дело при совершении преступления в соучастии. И здесь возникает первая проблема, которая может сказаться на квалификации: как быть с соучастием, когда одну вещь выносят двое или даже большее количество лиц или одновременно несколько вещей выносят несколько соучастников. Одно или несколько действий в данных случаях совершено? В первом варианте очевидно совершение одного действия, но здесь либо присутствует, либо отсутствует единичное с двумя последствиями. Во втором варианте этой очевидности нет, поскольку, с одной стороны, каждый соучастник совершает отдельные действия со своими объективными и субъективными характеристиками и отвечает только за свои действия, но, с другой стороны, все соучастники совершают одно преступление с причинением общего для всех них одного последствия вне зависимости от количества, например, похищенных вещей. Что считать в данном случае одним действием – действия каждого соучастника или их совместные действия? Коль скоро мы говорим о единичном преступлении, когда вменяется та или иная норма права, а каждому соучастнику и всем им вместе вменяется только одна норма права (вид преступления), то, скорее всего, одним действием применительно к единичному преступлению следует признавать всю совокупность действий соучастников. Отсюда и квалификация данного вида единичного преступления осуществляется вне зависимости от характера действий соучастников по одной норме уголовного закона, за исключением случаев, когда само соучастие выделено в самостоятельную норму права (ст. 209, 210 и др. УК РФ).

Второй отличительный признак заключается в одновременности или разновременности совершенных действий. При фактически одном действии (одном ударе битой) проблем с определением времени действия не возникает (время самого удара). При фактически разных действиях, но юридически одном действии (соучастие) возникает проблема единовременности их совершения, поскольку время совершения действий различными соучастниками может расходиться в секундах, минутах или даже часах. И здесь единовременными действиями следует признавать действия всех лиц, совершающих преступление, в пределах оконченного преступления, т. е. до момента окончания его. Соблюдение данного признака потребует квалификации по одной норме Особенной части уголовного закона.

В остальном единичное с двумя последствиями схоже с продолжаемым преступлением с наличием тех же самых проблем квалификации. Например, убийство двух или более лиц (п. «а» ч. 2 ст. 105 УК) может быть либо продолжаемым, либо с двумя последствиями преступлением. Если оба убийства окончены, деяние квалифицируется по указанной норме уголовного закона. Если имеется хотя бы одно неоконченное из задуманных убийство, то возникают одинаковые проблемы квалификации и для продолжаемого, и для единичного с двумя последствиями преступления. О данных проблемах выше уже писали.

Можно также обратиться к примеру, приведенному О. Толмачевым (с двумя сумками), где наглядно присутствует единовременность действий виновных, соответственно, единичное с двумя последствиями преступление. Отсюда при наличии единого умысла на хищение двух сумок (общая цель) и неудавшемся завладении одной из них деяние нужно квалифицировать как покушение на достижение общей цели (ч. 3 ст. 30, ч. 1 ст. 161 УК – в действующей редакции понимания размера похищенного). И в этом плане мы не можем принять аргументацию некоторых теоретиков и практиков, что в таком случае не будет находить отражения при квалификации тот факт, что одно преступление (одно убийство, хищение одной сумки) окончено.[807] Авторы неправы. Наглядно следует это из квалификации по п. «а» ч. 2 ст. 105 УК, когда возникает при одном оконченном и одном неоконченном убийствах более тяжкое преступление с более тяжкой санкцией. Можно проверить все это на обычных расчетах. Если мы применяем логичную квалификацию неоконченного единичного преступления (ч. 3 ст. 30, п «а» ч. 2 ст. 105 УК), то должны исходить из лишения свободы на срок до 20 лет, когда покушение должно оцениваться в пределах трех четвертей максимума санкции (ч. 3 ст. 66 УК), т. е. не превышать 15 лет лишения свободы. Квалифицировать содеянное по ч. 1 ст. 105 и ч. 3 ст. 30, п. «а» ч. 2 ст. 105 УК, как этого требует Верховный Суд, нельзя по причине двойного учета оконченного преступления в таком случае. Посмотрим на квалификацию, предложенную А. И. Ситниковой, – по ч. 1 ст. 105, ч. 3 ст. 30, ч. 1 ст. 105 УК (при отсутствии иных, кроме убийства двух лиц, квалифицирующих признаков). В таком случае по ч. 1 ст. 105 УК должно быть назначено наказание не свыше 15 лет лишения свободы; по ч. 3 ст. 30, ч. 1 ст. 105 УК – не свыше 11 лет 3 месяцев; поскольку здесь идеальная совокупность (все преступление является единичным, одним), то при получении совокупного наказания сложение нецелесообразно и возможно только поглощение (к сожалению, вынуждены забежать вперед), соответственно, наказание не может превышать тех же самых 15 лет лишения свободы. Так что «копья ломать» совершенно не из-за чего. Но при этом квалификация по ч. 3 ст. 30, п. «а» ч. 2 ст. 105 УК является естественной для единичного преступления, точно отражает суть единичного сложного преступления. Тем более все это очевидно при единичном с двумя последствиями, когда существует одно деяние.

Таким образом, неоконченное единичное преступление с двумя и более последствиями или продолжаемое всегда требуют квалификации как покушения на преступление, предусмотренное соответствующей нормой Особенной части, кроме случаев пресечения на стадии первичного создания условий до совершения первого действия-исполнения, когда возникает приготовление, а не покушение. Сказанное объединяет анализируемые два вида сложного единичного преступления – с двумя последствиями и продолжаемые.

Как осуществляют подобное практики, можно видеть на нескольких примерах из опубликованной Верховным Судом практики. Так, О. Г. и Д. были обвинены в преступлении, предусмотренном ст. 93 УК, однако краевой суд квалифицировал их действия по ч. 4 ст. 89 УК РСФСР, поскольку виновные совершили два хищения со склада косметики на сумму 9150 и 9241 рублей с перерывом в два месяца (в марте и июне 1988 г.), что свидетельствовало о повторной краже, а в каждой краже имело место хищение в крупном размере. Верховный Суд указал, что «при рассмотрении данного дела краевой суд не учел разъяснений, содержащихся в п.п. 14 и 15 Постановления Пленума Верховного Суда РСФСР от 11 июля 1972 г. "О судебной практике по делам о хищении государственного и общественного имущества", в связи с чем приговор отменил и дело направил на новое рассмотрение.[808] Таким образом, Верховный Суд по данному делу встал на позицию следствия, а не суда. Насколько это оправданно?

В п. 14 указанного постановления говорилось, что «действия лица, совершившего несколько хищений государственного или общественного имущества, причинившие в общей сложности ущерб в крупном размере, должны квалифицироваться по статьям об ответственности за хищение в крупном размере, если они совершены одним способом, и при обстоятельствах, свидетельствующих об умысле совершить хищение в крупном размере».[809] Из приведенных положений следует, что а) они должны в целом распространяться и на хищения в особо крупном размере, по поводу которого и возникли разногласия между судом первой и кассационной инстанций; б) имеется несколько хищений; в) особо крупный размер возможен только при совершении преступления одним способом и г) особо крупный размер возможен только при наличии умысла на хищение в особо крупном размере. Последний признак не особенно ясен. Говоря об умысле, мы должны помнить о том, что лицо при нем еще до наступления последствий предвидит вред в особо крупном размере. Коль скоро по поводу отдельных из имеющихся хищений проблемы размера не возникают (в каждом отдельном преступлении имеется только крупный размер), то под особо крупным размером можно понимать только совокупный размер. Когда же должен возникнуть такой умысел: на момент исполнения первого хищения или на момент исполнения второго хищения? Положения, отраженные в п. 14, ответа на этот вопрос не содержат.

Обращение к п. 15 постановления помогает разрешить данную проблему: «совершение нескольких хищений (например, путем краж), причинивших в общей сложности крупный ущерб, если содеянное свидетельствует о едином продолжаемом преступлении, надлежит квалифицировать как хищение в крупном размере…».[810] Таким образом, крупный (или особо крупный размер) вменяется только тогда, когда такой совокупный ущерб является признаком продолжаемого преступления, т. е. виновный еще до совершения первого преступления знал, что он совершит второе для окончательного хищения в особо крупном размере, что все хищение будет состоять из двух этапов.

Исходя из положений п. 15 постановления, следует сделать вывод: следствие должно было доказать, что умысел виновных еще до совершения первого преступления был направлен на совершение в будущем нескольких преступлений, которыми они собирались причинить вред в особо крупном размере; что имелась у виновных общая цель, объединяющая несколько преступлений в единое, что эта цель конкретизирована. Опубликованные материалы об этом не свидетельствуют. Краевой суд должен был аргументировать квалификацию не тем, что первое и второе преступления разделяет более двух месяцев и каждое преступление – в крупном размере, а исключить продолжаемое преступление, т. е. единый умысел и общую цель, синтезирующих отдельные акты в одно преступление. Этого тоже в опубликованных материалах нет. Верховный Суд, считая, что краевой суд допустил ошибку «при оценке действий виновных, совершивших в общей сложности хищение в особо крупном размере», и сославшись на п. п. 14 и 15 Постановления, похоже, поставил себя в положение унтер-офицерской вдовы, поскольку опубликованные материалы скорее свидетельствуют об отсутствии, нежели наличии, продолжаемого преступления и о более оправданной, хотя и недоказанной, квалификации, предложенной краевым судом.

Общий вывод из анализа дела весьма неутешителен: ни следствие, ни краевой суд, ни Верховный Суд не знают, какие признаки нужно доказывать, чтобы вменить совокупный ущерб как крупный или особо крупный, хотя на уровне общих представлений вроде бы все обстоит благополучно.

По сути, правоприменители всех имеющихся в конкретном деле стадий уголовного процесса допустили массу формально-логических ошибок. Во-первых, ими не определен предмет доказывания, т. е. допускается в каждой инстанции «подмена тезиса»; во-вторых, применяются ненадлежащие аргументы, т. е. допускается ошибка «основного заблуждения»; в-третьих, аргументы, выдвинутые в качестве доказательств, сами требуют доказывания, т. е. допускается ошибка «предвосхищения основания». Эти ошибки логические (по крайней мере, применительно к Верховному Суду, который точно знает, где нужно искать решение проблемы); трудно сказать, умышленный или неумышленный характер они носят, слишком мал объем информации для этого, но, по меньшей мере, невнимательность, небрежность в доказывании здесь присутствуют.

Решения иногда вызывают недоумение. Череповецким городским народным судом Вологодской области старший мастер Череповецкого металлургического комбината осужден по ч. 1 и 2 ст. 89, ч. 2 ст. 92, ст. 15 и ч. 2 ст. 93 УК в связи с тем, что в апреле 1990 г. украл шпалы на сумму 682 рубля; 6 июля 1990 г. – металлическую сетку стоимостью 133 рубля, цемент на сумму 157 рублей и кирпичи на сумму 564 рубля; 17 июля 1990 г. пытался похитить доски на сумму 262 рубля, всего на сумму 1799 рублей. Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РСФСР удовлетворила протест заместителя Генерального прокурора РСФСР об отмене судебных решений, поскольку Б. совершил хищения стройматериала для строительства дачи, и суд не принял во внимание, что в данном случае имеется продолжаемое преступление со всеми его признаками: неоднократность безвозмездного изъятия, складывающаяся из ряда тождественных преступных действий, имеющих общую цель и единый умысел; не выяснено наличие или отсутствие злоупотреблений служебным положением при хищении шпал и металлической сетки; неправильная квалификация ст. 15 и ч. 2 ст. 93 УК хищение досок, поскольку хищение считается оконченным, когда виновный получил возможность распоряжаться имуществом (при новом рассмотрении Б. осужден по ч. 1 ст. 93 УК).[811]

Оставим в стороне ошибки квалификации, допущенные по данному делу, остановимся только на квалификации по существу продолжаемого преступления. Нужно отдать должное судебной коллегии – признаки продолжаемого преступления и его якобы наличие в приведенной конкретной ситуации его почти абсолютно точно обозначены, но она забыла указать на еще одну особенность продолжаемого преступления: оконченность отдельных актов, составляющих продолжаемое преступление, еще не свидетельствует об оконченности всего продолжаемого преступления. Судебная коллегия такого вопроса не поставила, в результате новое рассмотрение дела оказалось опять ошибочным – здесь не может быть оконченного продолжаемого преступления.

Исключив из предмета доказывания момент окончания деяния, суды сузили тезис, подлежащий доказыванию, следовательно, доказывали не тот тезис, который нужно было, допуская тем самым ошибку «подмены тезиса». Данная ошибка, конечно же, логическая и, скорее всего, умышленная, поскольку любому студенту, изучившему уголовное право, ясно, что при квалификации необходимо всегда устанавливать момент окончания деяния, тем более это очевидно для судов всех уровней.

Применительно к длящемуся преступлению нам не встретилось ошибок при квалификации, когда специально акцентировалось бы внимание именно на длящемся преступлении и его особенностях; даже по тем видам преступления, которые довольно распространены и по которым имеются руководящие указания Верховного Суда РФ. Так, вымогательство мы должны отнести и к длящимся преступлениям; ведь требование передачи имущества как оконченное преступление «этапируется» во времени вплоть до определенного решения вопроса (задержания вымогателя, его добровольного отказа, выполнения требования вымогателя и т. д.). В этот период времени вымогатель может неоднократно подтверждать свое требование, что не создает неоднократности вымогательства; потерпевший живет под давлением требования и возможной реализации угрозы вымогателя, т. е. сохраняется опасное состояние со всеми его объективными и субъективными свойствами. При этом вымогательство в определенной части является только длящимся преступлением, поскольку единичным простым в плане требования передачи имущества при угрозах насилия выступают грабеж или разбой. Однако ряд угроз выходит за пределы грабежа и разбоя (угроза уничтожения или повреждения имущества, угроза распространения сведений, позорящих потерпевшего или его близких; угроза распространения иных сведений, которые могут причинить существенный вред правам или законным интересам потерпевшего или его близких и т. д.), соответственно, вымогательство с их применением может быть и единичным простым (с требованием передачи имущества непосредственно в момент предъявления требования) либо единичным длящимся (с требованием передачи имущества в будущем).

К сожалению, длящийся характер вымогательства, в общем, не отражается ни в теории уголовного права, ни в руководящих указаниях Верховного Суда РФ, ни в судебных решениях по отдельным делам. Так, «с объективной стороны вымогательство выражается в требовании передачи чужого имущества либо права на имущество, либо совершения других действий имущественного характера (например, оплаты по счетам, погашения долга и др.) и совершается под угрозой применений насилия либо уничтожения имущества, а также под угрозой распространения сведений, позорящих потерпевшего либо его близких, либо сведений, которые могут причинить существенный вред правам и законным интересам потерпевшего или его близких».[812] Как видим, длящийся характер преступления никаким образом не отражен при определении объективной стороны анализируемого вида преступления. Ничуть не лучше в указанном плане и определение момента окончания преступления: «оно считается оконченным с момента предъявления требования, сопровождающегося угрозой, независимо от достижения виновным поставленной цели».[813] Любопытно в данной ситуации то, что теория уголовного права довольно близко подошла к восприятию вымогательства как длящегося преступления. Например, при анализе субъективной стороны вымогательства авторы пишут: «Виновный сознает, что он предъявляет требование к лицу, ведающему государственным или общественным имуществом, либо охраняющему его, о передаче такого имущества, используя угрозу в одном из рассмотренных выше видов, и желает таким путем принудить это лицо передать ему государственное или общественное имущество (выделено нами. – A. K.)»;[814] «виновный сознает, что не имеет никаких прав на имущество, и желает путем угроз добиться передачи ему имущества или права на него (выделено нами. – А. К.)».[815] Как видим, умыслом виновного охватывается вся его деятельность вплоть до передачи имущества, но, признав это, авторы не заметили того, что определенная часть этой деятельности располагается за пределами предлагаемого ими оконченного преступления (требования передачи имущества под соответствующей угрозой) и что вне длящегося преступления охват умыслом такой деятельности невозможен.

Отсюда остаются без внимания составляющее длящееся преступление опасное состояние, два момента завершения длящегося преступления (юридическое и фактическое окончание преступления), особенности возникновения давностных сроков и т. д. Неучет всего этого существенно изменяет правовую природу вымогательства и его юридические последствия.

При квалификации вымогательства судебная практика не отмечает ошибки, связанные с длящимся его характером, поскольку их не видит и не признает. Однако мы точно можем сказать, что неправильно определяются давностные сроки по вымогательству, носящему длящийся характер: они должны начинать исчисляться только с фактического окончания преступления (задержания виновного и т. д.). Судебная практика не отмечает возникшее при этом опасное состояние и т. д. Тем не менее судебная практика допускает довольно много ошибок по правовой оценке характера вымогательства. Так, Люблинским районным судом г. Москвы были осуждены по п. б ч. 3 ст. 163 УК РФ Юсубов и Александров. Из материалов дела следует, что при столкновении «мерседеса», управляемого Александровым, и «волги»-такси, управляемой Румянцевым, Юсубов и Александров стали требовать от Румянцева 40 000 долларов за поврежденный автомобиль. Затем требование Юсубова и Александрова уменьшились до 20 000 долларов, что примерно соответствовало стоимости ремонта автомобиля (19 188 долларов). Вполне понятно, что данные лица требовали лишь возмещения причиненного им вреда и ни о каком безвозмездном завладении чужим имуществом, что характерно для вымогательства, здесь не должно быть речи. Соответственно, Президиум Московского городского суда удовлетворил протест заместителя Председателя Верховного Суда РФ и переквалифицировал действия указанных лиц на ч. 2 ст. 330 УК.[816] Здесь имеется ошибка суда, но оправданная ошибка, возникшая из-за ненадлежащей формулировки закона о самоуправстве. Дело в том, что в ст. 200 УК 1960 г. самоуправство было сформулировано достаточно четко: «Самоуправство, т. е. самовольное, с нарушением установленного законом порядка, осуществление своего действительного или предполагаемого права, причинившее существенный вред гражданам либо государственным или общественным организациям». Таким образом, при квалификации самоуправства достаточно было установить, что у виновного было действительное или предполагаемое право на что-либо, что в реальном деле присутствовали самовольное осуществление этого права и нарушение тем самым установленного законом порядка. В действующем УК самоуправство сформулировано менее определенно: «Самоуправство, т. е. самовольное, вопреки установленному законом или иным нормативным правовым актом порядку совершение каких-либо действий, правомерность которых оспаривается организацией или гражданином, если такими действиями причинен существенный вред» (ч. 1 ст. 330 УК). В приведенной норме отсутствует характеристика совершенных виновным действий, которая присутствовала в УК 1960 г., т. е. действий по реализации своего действительного или предполагаемого права. И не случайно Президиум Московского городского суда был вынужден в аргументацию своих выводов привести именно эту фразу: «Закон не исключает самоуправство и тогда, когда лицо, допустившее такие действия, лишь предполагает наличие у него права заявлять имущественные требования».[817] Как видим, если бы в уголовном законе была сохранена указанная фраза, то, возможно, суд первой инстанции не допустил бы ошибки в приговоре, ведь опасность самоуправства заключается не в оспаривании организацией или гражданином этих действий, что можно безболезненно исключить из нормы, а в том, что совершаются действия по реализации своего действительного или предполагаемого права. Поэтому в данной части необходимо изменить ст. 330 УК, введя в ч. 1 ее характеристику действий – «по реализации своего действительного или предполагаемого права».

Точно такую же ошибку допустил Яранский районный суд Кировской области при осуждении по п. «а» ч. 2 ст. 163 УК РФ Щеглова и Торбеева,[818] что подтверждает необходимость законодательных изменений ст. 330 УК. Существуют и другие ошибки по длящимся преступлениям.[819] Однако и по другим видам преступления, носящим длящийся характер (оставление в опасности, уклонение от уплаты налогов, хранение наркотиков и оружия, ношение оружия и т. д.), ошибки по специфическим признакам длящегося преступления не отмечены. Хорошо, если их нет вообще, и очень плохо, если суды не видят в них длящихся преступлений и в связи с этим не обращают внимания на их специфику.

* * *

Из изложенного следует несколько выводов.

1. Теория уголовного права пока не нашла однозначного понятия единичного преступления, в данной работе оно предложено.

2. Теория уголовного права не имеет однозначного представления о видах единичных преступлений; в данной работе предложено двухуровневое деление единичных преступлений с отнесением к единичным сложным продолжаемых, длящихся и с двумя последствиями преступлений.

3. Уголовный закон не регламентирует сложные единичные преступления; в работе предложено создать норму уголовного закона о единичных сложных преступлениях с соответствующими их определениями.

4. Существующая теория квалификации преступлений значительно сложна, запутанна, во многом не отвечает реалиям, именно поэтому в работе предложено упростить правила квалификации преступлений с более глубокой их формализацией.

5. Судебная практика всех инстанций судов довольно часто не выделяет единичные сложные преступления, в результате возникают ошибки квалификации, затрагивающие их специфику, что в работе признается недопустимым.