3.2.2. Отягчающие ответственность обстоятельства
Отягчающими обстоятельствами следует признавать индивидуальные особенности преступления или личности виновного, повышающие степень общественной опасности преступления, значительно понижающие степень исправимости виновного и увеличивающие в связи с этим степень ответственности последнего.[1067] Наличие именно данных признаков позволяет дифференцировать те или иные обстоятельства в качестве отягчающих в законе и учитывать их при индивидуализации наказания.
В ст. 63 УК 1996 г. дается перечень отягчающих обстоятельств. Данный перечень, во-первых, исключает некоторые отягчающие обстоятельства, предусмотренные ст. 39 УК 1960 г.:
1) состояние опьянения как отягчающее обстоятельство; отсутствие его и в перечне смягчающих обстоятельств показывает, что законодатель в целом признает теперь состояние опьянения криминально незначимым фактором, хотя в этом вопросе не все так просто и мы к нему еще вернемся; 2) оговор заведомо невиновного лица как отягчающее обстоятельство, что следует признать абсолютно верным, поскольку а) реализуется тем самым право виновного на собственную защиту и б) исключается при этом ранее существовавшее противоречие между ст. 39 и 181 УК РСФСР; 3) исключено из обстоятельства, отражающего повторность совершения преступления, упоминание на право судьи не применять его в качестве отягчающего, а позже Федеральным законом от 8 декабря 2003 г. изъята и сама неоднократность из уголовного закона вообще (и в качестве отягчающего, и в качестве квалифицирующего обстоятельства), что, на наш взгляд, и необоснованно, и неприемлемо.
Во-вторых, иные отягчающие обстоятельства, предусмотренные УК 1960 г., в тех или иных формулировках перешли в УК 1996 г. Кроме того, перечень отягчающих обстоятельств действующего уголовного закона был дополнен и другими отягчающими обстоятельствами. Далее мы рассмотрим все отягчающие обстоятельства, отраженные в ст. 63 УК, группируя их по тем же основаниям, которые были избраны для смягчающих обстоятельств, т. е. на относящиеся к деянию и относящиеся к личности виновного. К первой группе мы отнесли: 1) наступление тяжких последствий в результате совершения преступления (п. «б» ч. 1 ст. 63 УК); 2) совершение преступления в составе группы лиц, группы лиц по предварительному сговору, организованной группы или преступного сообщества (преступной организации) (п. «в» ч. 1 ст. 63 УК); 3) особо активная роль в совершении преступления (п. «г» ч. 1 ст. 63 УК); 4) привлечение к совершению преступления лиц, которые страдают тяжелыми психическими расстройствами либо находятся в состоянии опьянения, а также лиц, не достигших возраста, с которого наступает уголовная ответственность (п. «д» ч. 1 ст. 63 УК); 5) совершение преступления с использованием оружия, боевых припасов, взрывчатых веществ, взрывных или имитирующих их устройств, специально изготовленных технических средств, ядовитых и радиоактивных веществ, лекарственных и иных химико-фармакологических препаратов, а также с применением физического или психического принуждения (п. «к» ч. 1 ст. 63 УК); 6) совершение преступления в условиях чрезвычайного положения, стихийного или иного общественного бедствия, а также при массовых беспорядках (п. «л» ч. 1 ст. 63 УК); 7) совершение преступления с использованием форменной одежды или документов представителя власти (п. «н» ч. 1 ст. 63 УК). Ко второй группе мы отнесли: 1) рецидив преступлений (п. «а» ч. 1 ст. 63 УК); 2) совершение преступления по мотивам национальной, расовой, религиозной ненависти или вражды, из мести за правомерные действия других лиц, а также с целью скрыть другое преступление или облегчить его совершение (п. «е» ч. 1 ст. 63 УК); 3) совершение преступления в отношении лица или его близких в связи с осуществлением данным лицом служебной деятельности или выполнением общественного долга (п. «ж» ч. 1 ст. 63 УК); 4) совершение преступления в отношении женщины, заведомо для виновного находящейся в состоянии беременности, а также малолетнего, другого беззащитного или беспомощного лица либо лица, находящегося в зависимости от виновного (п. «з» ч. 1 ст. 63 УК); 5) совершение преступления с особой жестокостью, садизмом, издевательством, а также мучениями для потерпевшего (п. «и» ч. 1 ст. 63 УК); 6) совершение преступления с использованием доверия, оказанного виновному в силу его служебного положения или договора (п. «м» ч. 1 ст. 63 УК).
3.2.2.1. Отягчающие обстоятельства, характеризующие деяние
А) Одним из таких обстоятельств выступают тяжкие последствия. В действующем уголовном законе их оформление несколько изменилось: вместо фразы «причинение преступлением тяжких последствий» (п. 4 ст. 39 УК 1960 г.) введена фраза «наступление тяжких последствий в результате совершения преступления» (п. «б» ч. 1 ст. 63 УК 1996 г.), которая, с одной стороны, более точно отражает механизм создания тяжких последствий, поскольку его возникновение связано с наличием не только причинной связи между поведением человека и вредом, но и обусловливающе-опосредованной связи; с другой стороны, не совсем верно сформулирована с позиций формальной логики, поскольку в ней результат как бы выводится за пределы преступления; можно было бы сформулировать проще: «наступление тяжких последствий в преступлении».
На этом фоне теоретическое представление о тяжких последствиях неоднозначно. Так, по мнению Г. А. Кригера, «под тяжкими последствиями как обстоятельством, отягчающим ответственность, понимается причинение данным преступлением такого ущерба, который сравнительно с другими случаями совершения преступления того же вида является более крупным или особенно вредоносным».[1068] Этой же позиции придерживаются и другие авторы.[1069] В целом соглашаясь с таким пониманием тяжких последствий, выскажем два сомнения применительно к данному определению. Во-первых, авторы говорят о причинении ущерба преступлением, что создает иллюзию отдельного существования преступления и за его пределами – причиненного ущерба. Данную иллюзию усиливают другие авторы. Так, Л. Л. Кругликов считает, что под тяжкими последствиями надо понимать «вызванные преступлением вредные изменения в общественных отношениях (имущественного, физического, морального или иного характера), выходящие за пределы состава преступления – основного или квалифицированного».[1070] Это же подтверждает и М. Н. Становский: «Тяжкие последствия могут быть признаны обстоятельством, отягчающим наказание, лишь в случаях, когда они находятся за пределами конкретного состава преступления либо не связаны с характером самого преступного деяния».[1071] В данных высказываниях ситуация ухудшается в связи с внедрением в определение вместо преступления его условного эквивалента (или не эквивалента?) – состава преступления. Ситуацию несколько подправляет B. И. Зубкова, признавая тяжким последствие и входящее в состав преступления, и выходящее за пределы состава, как бы увеличивая степень выраженности.[1072]
По сути, никакого выхода за пределы преступления в случае наличия анализируемого отягчающего обстоятельства нет: конкретное лицо совершает определенные действия, которыми причиняет определенные последствия, и, естественно, все это в рамках одного совершенного им преступления. И вопрос здесь упирается лишь в законодательную оценку данного преступления: иногда норма права позволяет учесть причиненный вред в ее рамках; в других случаях законодатель выводит тяжкие последствия за пределы одного преступления, формулируя квалифицированный вид преступления. Третий вариант – выход обстоятельства за пределы преступления применительно к тяжким последствиям – не подходит и касается только личности, некоторые свойства которой выходят за пределы личностных свойств, отраженных в преступлении (вины, мотива, цели).
Во-вторых, авторы сравнивают наступление тяжких последствий с другими преступлениями того же вида. На самом деле, лучше было бы говорить о типовых свойствах какого-либо преступления и выходе за их пределы в случае возникновения тех или иных последствий, более тяжких, нежели типовые. В любом случае речь будет идти о более высокой степени выраженности признака преступления (и здесь В. И. Зубкова права), а какое отражение найдет это при квалификации – в рамках того же вида преступления или в пределах квалифицированного вида преступления – имеет значение лишь для уголовной ответственности.
Однако вывод тяжких последствий за пределы типовых для данного вида преступления еще не решает их определенные проблемы, поскольку тяжкие последствия отражены в нормах Особенной части УК весьма неоднозначно. 1) В некоторых нормах УК тяжкие последствия выступают в качестве конструирующего признака. Например, в ч. 1 ст. 225 УК урегулировано ненадлежащее исполнение своих обязанностей лицом, которому была поручена охрана огнестрельного оружия, боеприпасов, взрывчатых веществ или взрывных устройств, если это повлекло их хищение или уничтожение либо наступление иных тяжких последствий; в ч. 2 ст. 225 УК речь идет о том же самом, но применительно к оружию массового уничтожения, «если это повлекло тяжкие последствия либо создало угрозу их наступления». Очевидно, что криминально значимым в данном случае является только поведение, вызвавшее или способное вызвать тяжкие последствия. Действия, не связанные с тяжкими последствиями, в анализируемом случае преступлением не являются; именно поэтому становится очень важным точное определение тяжких последствий, поскольку от этого зависит признание или непризнание поведения преступным. Здесь же мы видим, что угроза возникновения тяжких последствий конструирует преступление лишь тогда, когда ненадлежащая охрана имеет место применительно к особому предмету охраны – оружию массового уничтожения. Из этого следует, что тяжкие последствия носят разный характер и могут быть разделены на две группы уже в зависимости от их реального наличия или существования их угрозы.
2) Трудноуловим характер тяжких последствий также в связи с тем, что они являются неопределенными. Подобный подход законодателя в случаях существования тяжких последствий в качестве конструирующих признаков особенно неприемлем, поскольку в таких ситуациях законодатель передает свои функции по криминализации явлений суду, который определяет характер иных тяжких последствий и по своему усмотрению криминализирует или не криминализирует деяние. Это видно и на примере ст. 225 УК, где указано, что к тяжким последствиям относятся хищение оружия, уничтожение оружия и иные тяжкие последствия. Законодательное перечисление разновидностей тяжких последствий вызывает несколько вопросов. Во-первых, за данным перечислением скрывается еще незаконное завладение оружием без цели хищения, повреждение оружия; являются ли эти действия-последствия разновидностями тяжких последствий, которые можно было бы включить в иные тяжкие последствия, или не являются. Что касается первого из них, то очевидна его криминальная значимость; ведь уголовный закон признает криминально значимым и хищение имущества, и завладение без цели хищения (вымогательство, завладение автомобилем или иным транспортным средством); и не думаем, что на оружие, в том числе – и массового уничтожения, это не распространяется. Со вторым несколько сложнее, поскольку повреждение оружия, на наш взгляд, не может влечь тех последствий, которые важны для преступлений против общественной безопасности; скорее, его можно отнести к преступлениям против собственности. Однако при этом может возникнуть вопрос о массовом характере повреждений, тем не менее, даже таковой не может превращать преступления против собственности в преступления против общественной безопасности. Итак, к иным тяжким последствиям применительно к анализируемой норме нужно отнести завладение оружием без цели хищения. Во-вторых, тяжкие последствия в ст. 225 УК сформулированы так, что либо за пределами их конкретизированных вариантов (хищения, уничтожения, завладения без цели хищения) ничего иного в указанном направлении не существует, либо суд может признать в качестве иных тяжких последствий и вторичные последствия использования оружия, вышедшего на постоянной или временной основе из владения собственника. Например, по мнению И. Я. Козаченко, «тяжкими последствиями признается совершение лицом, завладевшим оружием, самоубийства, убийства, ранения кого-либо, возникновение пожара, влекущего человеческие жертвы или крупный материальный ущерб».[1073] На первый взгляд, все это выглядит обоснованным. Однако при глубоком рассмотрении возникают и дополнительные проблемы. Так, при виновном отношении ненадлежащего охранника к своим обязанностям возникает либо умышленная, либо неосторожная вина данного лица к указанным вторичным последствиям. При умысле традиционно существует соучастие, однако оно к анализируемой норме не имеет никакого отношения, поскольку общепризнанно, что в ст. 225 УК речь идет о неосторожном преступлении.[1074] Следовательно, в ст. 225 УК возможно только неосторожное возникновение вторичного последствия, т. е. когда ненадлежащий охранник предвидел возможность наступления последствий и самонадеянно рассчитывал на их предотвращение, либо не предвидел, хотя должен был и мог предвидеть. И это при том, что последствия наступают не от самих действий охранника, а от действий лиц, похитивших или иным образом завладевших имуществом. Соответственно, ненадлежащий охранник, как минимум, должен был и мог предвидеть, что вор лишит жизни себя или убъет кого-то другого, а не будет носить украденное оружие в порядке самообороны. Думается, это уже слишком. Скорее всего, ненадлежащий охранник действует относительно вторичных последствий, как правило, невиновно; отсюда вменение ему указанных вторичных последствий в качестве иных тяжких последствий будет объективным вменением, чего уголовный закон не допускает (ст. 5 УК). Если же он действует виновно относительно вторичных последствий его поведения, то здесь возникают вопросы неосторожного соучастия, чему мы лично очень рады, поскольку являемся сторонником такового, однако екатеринбургских ученых школы М. И. Ковалева трудно отнести к сторонникам неосторожного соучастия, тем более странно выглядит их позиция. Вполне очевидно, что вне пределов соучастия и укрывательства уголовное право не знает иных систем взаимосвязанных криминальных действий двух или более лиц; только в этих двух вариантах одно лицо может отвечать за действия других лиц.
3) В Особенной части УК РФ тяжкие последствия выступают либо как таковые, либо скрыты в каких-то конкретизированных последствиях, либо проявляются в смешении тех и других. Первый вариант возникает тогда, когда либо существуют усеченная или формальная диспозиции (ст. 1451 УК), либо тяжким последствиям предшествует существенный вред правам и интересам граждан или организаций либо охраняемым законом интересам общества или государства (ст. 201 УК), а также насилие или его угроза (ст. 203 УК), и при этом тяжкие последствия выступают в качестве квалифицирующего признака. В таких ситуациях к тяжким последствиям можно отнести только те из них, которые непосредственно связаны с самими действиями, предусмотренными в ч. 1 указанных статей, и вытекают из этих действий. Данная связь действий и последствий, как правило, не может быть причинной, поскольку трудно представить себе последствия, непосредственно причиненные злоупотреблением по службе. Обычно злоупотребление по службе влечет за собой цепочку других ненадлежащих действий или бездействия третьих лиц, которые и вызывают к жизни те или иные антисоциальные последствия. Именно поэтому первоначально действующее лицо лишь обусловливающе-опосредованно связано с этим вредом, естественно, при наличии вины к этим последствиям.
Во всех указанных случаях установление характера тяжких последствий вызывает определенные трудности, хотя точное представление о характере закрепленных в норме действий и необходимость вытекания тяжких последствий из этого поведения несколько упрощает ситуацию. Так, при невыплате заработной платы, похоже, любые последствия таких действий должны быть признаны тяжким последствием, поскольку ч. 1 ст. 1451 УК сформулирована в качестве формальной диспозиции и последствия выведены за ее пределы. К таким последствиям следует отнести все, что связано с отсутствием денег у работника: голодание семьи и заболевания на этой основе, отчисление ребенка из вуза в связи с неуплатой за обучение, квартирные проблемы в связи с неуплатой коммунальных платежей, повышенность простудных заболеваний в связи с невозможностью приобрести необходимую сезонную одежду и т. д. Гораздо сложнее обстоит дело с выделением тяжких последствий в ст. 201 УК, конструирующим признаком которой выступает существенный вред правам и интересам. Здесь одна проблема (отсутствие четкости в установлении прав и интересов граждан, организаций, общества и государства и признании их объектом вреда) налагается на вторую проблему (установления их существенности), и все это налагается на третью проблему (жесткого размежевания существенных прав и интересов от тяжких последствий). Точно такая же ситуация складывается и в ст. 285 УК. По сути, вся криминализация или отсутствие таковой применительно к данным нормам ложится на суд, только от него зависит, будет ли вменен конструирующий признак или квалифицирующий признак в виде тяжких последствий. Все это мало напоминает законность и мало похоже на справедливость судебного решения. Скорее всего, законодатель должен отказываться от конструирования таких диспозиций и более точно формулировать анализируемые и схожие виды преступления. Довольно странная ситуация складывается с тяжкими последствиями при превышении служебных или должностных полномочий (ст. 203, 286 УК). При превышении служебных полномочий конструирующим признаком выступает насилие или его угроза, и тяжкие последствия выступают как нечто выходящее за рамки насилия или его угрозы по своей опасности. При превышении должностных полномочий насилие или его угроза выступают в качестве самостоятельного квалифицирующего признака, существующего параллельно с тяжкими последствиями и равного последним по криминальным последствиям (ч. 3 ст. 286 УК). Самостоятельное и отдельное существование тяжких последствий на фоне насилия, которое в законе не конкретизировано и может выступать в своих наиболее опасных формах (причинения тяжкого вреда здоровью или даже смерти), не столь уж очевидно. Учитывая, что речь идет об умышленном насилии, никакие другие последствия не могут быть более опасными или хотя бы приравненными к насилию. Отсюда формулирование тяжких последствий в анализируемых двух статьях уголовного закона абсолютно не обоснованно ни в качестве квалифицирующего признака, ни в качестве равнозначного насилию признака. Соответственно, и определиться с толкованием тяжких последствий в такой ситуации не представляется возможным.
Второй вариант в основном выводит на конкретные последствия, которые в той или иной степени дифференцированы по степени опасности. Степени дифференциации в законе отражены различным образом: а) последствия в простой норме не отражены вовсе, но в качестве квалифицирующих признаков выделен особо крупный ущерб (ч. 3 ст. 166 УК), крупный ущерб (ч. 2 ст. 169, ч. 2 ст. 283 УК), или крупный размер (ч. 2 ст. 174, ч. 2 ст. 1741 УК); б) в простой норме отражено менее опасное последствие (по неосторожности тяжкий вред здоровью – ч. 1 ст. 143 УК, в крупном размере – ч. 1 ст. ст. 172, 194, 198, 199, 1991, 228, 2851 УК и др.), в качестве квалифицирующего признака – более опасное последствие (по неосторожности смерть – ч. 2 ст. 143 УК, в особо крупном размере – ч. 2 ст. ст. 172, 194, 198, 199, 1991, 228, 2851 и др.); в) более глубоко дифференцированы последствия в норме: в простой норме обычные последствия, в ч. 2 нормы – значительный ущерб, в ч. 3 – крупный размер, в ч. 4 – особо крупный размер (ст. 158, 159, 160 и др. УК). В приведенных нормах термин «тяжкие последствия» отсутствует, но и без него ясно, что тяжесть последствий дифференцирована до наиболее опасного. По существу, здесь имеется то же самое отражение тяжких последствий, но только в конкретизированной форме. И это является большим достоинством данной дифференциации последствий. Правда, при этом может возникнуть сомнение того рода, что и сами термины «крупный», «особо крупный размер», «крупный», «особо крупный ущерб» в их соотносительном установлении не очень-то конкретизированы и нуждаются в дополнительном толковании. Однако этот недостаток легко может быть исправлен, если исходить из нескольких моментов: а) последствие, вред, ущерб, размер – понятия, совпадающие по объему, хотя и последовательно существующие, и их использование в законе зависит от контекста (если речь идет о следствии деяния, то употребляется термин «последствие»; если речь идет об объекте преступления, то употребляется термин «вред»; если речь идет о глубине повреждения объекта, то применяется термин «ущерб»; если речь идет об измерении ущерба, то применяется термин «размер»[1075]); б) уголовный закон все чаще дает легальное толкование того или иного размера или ущерба, конкретизируя его (например, в примечаниях к ст. 178, 185, 193 и др.); в) уголовный закон вполне обоснованно унифицирует подходы к толкованию ущерба, размера и т. д., не разделяя по объему данные термины; дело осталось за малым – серьезно заняться этой унификацией.
Третий вариант представляет собой совмещение конкретизированных последствий с тяжкими последствиями как квалифицирующим признаком: по неосторожности смерть потерпевшего или иные тяжкие последствия (ч. 3 ст. 126, ч. 2 ст. 128, ч. 3 ст. 205, ч. 3 ст. 211 и др.); по неосторожности смерть, причинение тяжкого вреда здоровью, заражение ВИЧ-инфекцией или иные тяжкие последствия (п. «а», «б» ч. 3 ст. ст. 131, 132 УК) и т. д. Иные тяжкие последствия в таких ситуациях понимаются довольно широко. Так, по мнению Н. К. Семерневой, иными тяжкими последствиями при похищении человека являются «все фактически наступившие последствия, указанные в ч. 1 ст. 111 УК, а также вред средней тяжести, причиненный двум или более лицам (ст. 112 УК), самоубийство или психическое расстройство потерпевшего или его близких, умышленное убийство кого-либо из лиц, оказавшихся на месте совершения преступления». Когда указанные тяжкие последствия содержат самостоятельный состав преступления, возникает квалификация по совокупности их с ч. 3 ст. 126 УК.[1076] Позиция, мягко говоря, в определенной части довольно странная. Очевидно, что формулирование ч. 1 ст. 126 УК как формальной диспозиции делает возможным вменение любых последствий этого действия в качестве квалифицирующего признака, но это не означает их вхождения в структуру иных тяжких последствий. В ч. 2 ст. 126 УК предусмотрено похищение человека с применением насилия, опасного для жизни и здоровья, под которым скрывается тот или иной вред здоровью. Отсюда средней тяжести или тяжкий вред здоровью вне зависимости от количества потерпевших (ч. 2 ст. 126 УК предусматривает еще совершение действий в отношении двух или более лиц) будет составлять п. «в» ч. 2 ст. 126 УК и никакого отношения к ч. 3 ст. 126 УК, где предусмотрены иные тяжкие последствия, иметь не может. Самоубийство потерпевшего в те краткие мгновения похищения вообще невозможно, поскольку оно не входит в планы похитителей; последующая же ситуация связана не с собственно похищением человека, а с незаконным лишением его свободы (ст. 127 УК), и самоубийство потерпевшего может быть отнесено только к последнему. Однако и при этом не все так просто с позиций вины похитителя к самоубийству, у которого должны быть веские основания для предвидения либо долженствования и возможности предвидения того, что незаконно лишенный свободы может покончить с собой. В противном случае данное последствие не может быть вменено ему (ст. 5 УК). По общему правилу, вину к самоубийству установить невозможно, если не будет доказано доведение до самоубийства или знание виновным о суицидальных наклонностях потерпевшего. Но даже в этом случае самоубийство потерпевшего должно быть отнесено не к похищению, а к незаконному лишению свободы. А что касается самоубийства родственников потерпевшего, то оно точно имеет место уже на момент незаконного лишения свободы и к собственно похищению отнесено быть не может. Мало того, столь отдаленное последствие незаконного лишения свободы вообще едва ли может быть вменено. Т. В. Кондрашова приводит похожий пример применительно к изнасилованию и приходит к выводу, что столь отдаленные последствия действия преступника не могут быть предвидимы им, а все сомнения решаются в пользу обвиняемого, кроме случаев непосредственного самоубийства родственника потерпевшей на месте изнасилования,[1077] словно нахождение на месте совершения преступления снимает все проблемы установления вины подсудимого к данному последствию. Приведенный автором пример из судебной практики не убеждает, а наводит на грустные размышления об объективном вменении самоубийства матери потерпевшей: ну откуда виновный мог знать, что мать не бросится на защиту собственного ребенка (что по всем законам материнства должно присутствовать), а покончит жизнь самоубийством. На этом фоне о вменении возникшего психического расстройства потерпевшего при похищении теория уголовного права может только мечтать, поскольку подобное возможно лишь тогда, когда виновный в похищении знал о неустойчивой психике потерпевшего. При этом еще придется доказать, что психическое расстройство возникло именно от факта похищения, а не от последовавшего за ним незаконного лишения свободы. Не может создавать тяжкие последствия похищения и убийство кого-либо, находившегося на месте совершения преступления, поскольку таковое не зависит от действий по похищению, а является самостоятельным действием и самостоятельным преступлением, требующим квалификации по совокупности. Этого нельзя сказать относительно средней тяжести и тяжкого вреда здоровью, поскольку они не могут быть квалифицированы по совокупности ст. 111 или 112 УК и ч. 3 ст. 126 УК, на чем настаивает Н. К. Семернева; в противном случае возникнет двойной учет одного и того же последствия в качестве квалифицирующего (характеристики насилия) и в качестве отдельного преступления, входящего в совокупность, с соответствующим двойным усилением наказания.
Приведенный анализ структуры тяжких последствий показывает ее весьма высокую условность и полную зависимость от усмотрения суда. Что же реально может входить в иные тяжкие последствия применительно к похищению человека? Законодатель однозначно связывает это с неосторожным причинением смерти; соответственно, иные тяжкие последствия должны быть равны по опасности неосторожному причинению смерти либо превышать его, при этом они не должны создавать ч. 2 ст. 126 УК и не должны вызывать самостоятельной квалификации по совокупности. Мы видим только одно такое последствие – неосторожное причинение смерти двум или более лицам в случае похищения двух или более лиц. Но в таком случае законодатель должен был указать именно на данное последствие и не упоминать об иных тяжких последствиях. Подобная ситуация складывается относительно всех видов преступления, в которых есть упоминание о тяжких последствиях. Очень похоже на то, что истинные тяжкие последствия в каждом виде преступления носят весьма ограниченный характер и могут быть конкретизированы в самой норме без указания на тяжкие последствия, что является важным звеном в деле исключения возможности выступления суда в качестве законодателя и уменьшения усмотрения суда.
Таким образом, несмотря на всю нашу привязанность к терминам «тяжкие последствия»,[1078] следует признать упоминание их в Особенной части закона излишними; саму же дифференциацию ущерба объекту по его размеру следует всегда в Особенной части закона конкретизировать. В качестве отягчающего обстоятельства в ст. 63 УК можно оставить данный термин, но с его толкованием как обобщенного выражения конкретизированных в Особенной части последствий различного уровня тяжести: обычные, просто тяжкие (например, значительный размер), особо тяжкие (например, крупный размер), супертяжкие (например, особо крупный размер).
Б) В ст. 63 УК отражено в качестве отягчающего обстоятельства совершение преступления в составе группы лиц, группы лиц по предварительному сговору, организованной группы или преступного сообщества (преступной организации). Анализируя данное обстоятельство, прежде всего, нужно уточнить, что все соучастие выражено в двух основных формах: групповое соучастие и элементарное (негрупповое) соучастие. Выделять последнее предложено еще в работах многих авторов второй половины XX в.,[1079] детально оно разработано несколько позже[1080] и поддержано в последнее время.[1081] Выделение элементарного соучастия нам здесь необходимо в связи с тем, чтобы уточнить, что не все формы соучастия выступают в качестве отягчающего обстоятельства, а только групповое соучастие. Элементарное соучастие может входить либо в простую норму, либо быть определенным «довеском» к групповому соучастию, выступающему в качестве квалифицирующего признака.
Указанные в ст. 63 УК четыре разновидности группового соучастия не одинаково востребованы Особенной частью УК: создание преступного сообщества отражено в двух нормах Особенной части УК как самостоятельные виды преступления (ст. 208, 209,[1082] 210 и 212 УК) и в качестве квалифицирующего признака не применяется. Квалифицирующим признаком обычно признаются группа лиц по предварительному сговору и организованная группа; гораздо реже – группа лиц без предварительного сговора (п. «ж» ч. 2 ст. 105, п. «а» ч. 3 ст. 111, п. «г» ч. 2 ст. 112, п. «е» ч. 2 ст. 117, п. «б» ч. 2 ст. 131 и некоторых других статьях УК). Тем не менее все они признаны отягчающими обстоятельствами, из чего должно следовать, что все четыре разновидности группового соучастия должны увеличивать ответственность вне зависимости от формы их отражения в Особенной части УК (создание преступного сообщества усиливает ответственность путем образования совокупности преступлений; остальные виды групповых объединений – путем усиления наказания в пределах санкции простой нормы или в пределах санкции квалифицированной нормы).
Рассмотрим отдельные разновидности группового соучастия. Наименее опасной из них является группа лиц, определенная в ч. 1 ст. 35 УК следующим образом: «Преступление признается совершенным группой лиц, если в его совершении совместно участвовали два или более исполнителя без предварительного сговора». Первый недостаток, который мы усматриваем в данном определении, касается наименования анализируемой разновидности – группой лиц.
Терминологический и сущностный анализ «группы лиц» показал следующее. Термин «группа лиц» применительно к УК 1960 г. был довольно неопределен. Мы всегда писали, что любое соучастие – социальная группа лиц, и поэтому данный термин с необходимостью включал в себя наряду с групповыми преступлениями еще и элементарное соучастие. Разумеется, можно говорить о группе лиц в широком и узком смыслах, подразумевая под первым соучастие вообще, а под вторым – групповое преступление. Но это порочный подход, размывающий понятийный аппарат. Поэтому нужно было идти другим путем, четко уяснив неприемлемость охвата группой лиц в ее уголовно-правовом понимании элементарного соучастия. Исходя из двойственного понимания группы лиц, необходимо было в законе заменить его другим термином, более точно отражающим суть анализируемого квалифицирующего признака. Ведь закон, выделяя его, пытался обособить второй уровень совместности преступной деятельности, его повышенную опасность. Отсюда вполне приемлем для закона был термин «преступная группа»,[1083] за которым скрывалась бы форма соучастия, противостоящая элементарному соучастию.
Однако и при подготовке нового УК в данном вопросе не было ясности. Так, в опубликованном Проекте УК группа лиц как форма соучастия в Общей части не была выделена, зато отражена была в Особенной части, но в качестве опять-таки собирательного термина типа «преступная группа». Параллельно с нею в Особенной части существовало совершение преступления двумя или более лицами, содержание которой было абсолютно неясным. Ко второму чтению в Государственной Думе последнее уже было исключено из Проекта и группа лиц введена в норму Общей части в качестве самостоятельной формы соучастия, тем не менее, содержание ее оставалось смутным, поскольку не совсем понятным было и определение ее: «Преступление признается совершенным группой лиц, если в его совершении участвовали два или более соисполнителя» (ст. 36 Проекта). И только в окончательном варианте группа лиц была связана с отсутствием предварительного сговора, она была превращена из обобщающей в самостоятельную, обособленную форму соучастия, что сделало вразумительной ее регламентацию в законе. Сказанное позволяет отметить, что в комиссии, готовившей Проект УК, не было ясности по анализируемому вопросу до самого принятия Кодекса, что вокруг форм соучастия велась ожесточенная борьба, что и у законодателя до самого последнего момента не было четкого представления о формах соучастия вообще и группе лиц в частности.
Новый Уголовный кодекс исправил ситуацию и предусмотрел в качестве отягчающего обстоятельства четыре формы соучастия: группу лиц, группу лиц с предварительным сговором, организованную группу и преступное сообщество, т. е. он не пошел по предлагаемому пути использования обобщающего термина «преступная группа», а избрал путь перечисления отдельных самостоятельных форм, что имеет свои достоинства: исчезает необходимость толкования «лишнего» законодательного термина. Однако в таком случае термин «группа лиц» по сравнению с УК 1960 г. приобрел совершенно иной смысл, он уже не охватывает все формы соучастия, а ограничен лишь соучастием без предварительного сговора, о чем и говорится в ч. 1 ст. 35 УК 1996 г. Разумеется, подобное разночтение одного и того же термина в старом и новом УК едва ли украшает закон, вновь ощущается, что законодатель не знает, что ему делать с указанным термином. Тем не менее в плане унификации УК 1996 г., похоже, поступил правильно, хотя относительно термина «группа лиц» проблема остается, поскольку в социологии он носит несколько иной характер. На наш взгляд, в чистом виде анализируемый термин лучше не употреблять, чтобы не создавать оснований для ненужных терминологических споров, а говорить в законе о группе лиц без предварительного сговора, вводя его не только в ч. 1 ст. 35 УК, но и в другие нормы уголовного закона, в том числе – и в нормы Особенной части, хотя при наличии в уголовном законе определения группы лиц (ч. 1 ст. 35 УК), где фигурирует термин «без предварительного сговора», это не является принципиальным, поскольку правоприменитель, обращаясь к норме Особенной части, в которой упоминается группа лиц, с необходимостью должен отталкиваться при толковании последней от ч. 1 ст. 35 УК.
Тем не менее в новейшей литературе вновь признают группу лиц в широком смысле слова: «Правда, характеризуя преступление, совершенное группой лиц по предварительному сговору, закон (ч. 2 ст. 35 УК) по-прежнему говорит просто о лицах, участвующих в его совершении, но вполне очевидно, что базовым для понятия предварительно сговорившейся группы является понятие группы лиц (выделено нами. – А. К.), данное в ч. 1 ст. 35 УК…».[1084] Это сделано вопреки новому закону, вопреки наметившейся в законе тенденции к жесткой классификации форм соучастия, вопреки неприемлемости смешения группы лиц в социологическом и группы лиц в уголовно-правовом понимании. Да, группа лиц в социологическом смысле является основой соучастия вообще и любой его формы, однако группа лиц без предварительного сговора (именно о ней говорится в ч. 1 ст. 35 УК) в принципе не может быть признана базой для других форм соучастия, несмотря на некоторое терминологическое совпадение, применительно к группе лиц. Разумеется, подобный подход нужен только для тех позиций, которые не смешивают уголовно-правовые категории, стремятся к жесткой классификации, к четкому разграничению различных классов в ней, т. е. вопрос по-прежнему решается в одной плоскости: чего мы хотим от закона – либо конкретной, четкой и ясной терминологии, либо нас устраивает «закон, что дышло».
По сути, группа лиц без предварительного сговора не должна вызывать особых дискуссий при толковании, так как отсутствие предварительного сговора понимается на первый взгляд достаточно однозначно. А. Н. Трайнин, говоря о простом соучастии и имея в виду именно соучастие без предварительного сговора, приводит несколько примеров подобного, в которых речь идет о присоединившейся деятельности другого соучастника уже в период совершения преступления первым из них.[1085] По мнению П. Ф. Тельнова, групповое деяние, совершенное без предварительного сговора, представляет собой «заранее не обусловленное присоединение виновных к акту изнасилования, начатого другим лицом».[1086] На это указывают и другие источники.[1087]
В то же время в литературе имеется и несколько иное понимание соучастия без предварительного сговора. Так, по мнению А. А. Пионтковского, «соучастие без предварительного соглашения возможно и при наличии незначительного числа участников (например, один подстрекает другого к повреждению чужого имущества, что последний и совершает) (выделено нами. – А. К.)».[1088] Однако в выделенном фрагменте мы сталкиваемся именно с соучастием с предварительным сговором, поскольку прежде осуществляются до начала исполнения преступления (повреждения чужого имущества) подстрекательские действия, а уж затем под воздействием их следует само исполнение преступления (собственно повреждение имущества). Вроде бы ошибка очевидна, но, к сожалению, не для всех. В новейшей литературе оригинальная точка зрения по анализируемому вопросу высказана В. Быковым, по мнению которого из законодательного определения группы лиц без предварительного сговора и из Постановления Пленума Верховного Суда РФ «О судебной практике по делам об убийстве (ст. 105 УК)» следуют признаки данной формы соучастия:
«– В совершении преступления участвуют два или более исполнителей;
– до начала совершения преступления между его участниками достигается соглашение о его совместном совершении, которое, однако, не носит характера предварительного сговора;
– каждый участник преступления осознает, что совершает преступление в составе группы;
– при совершении преступления имеет место соисполнительство, т. е. каждый участник преступления выполняет действия, составляющие часть объективной стороны преступления».[1089]
Позиция В. Быкова в основе своей неверна. Во-первых, здесь дублируются первый и четвертый признаки, поскольку наличие двух или более исполнителей будет только тогда, когда каждый из них выполнит хотя бы часть объективной стороны; первый признак как раз и показывает, что группа характеризуется только соисполнительством. Это один признак, а не два самостоятельных.
Во-вторых, напрасно автор ограничивает действия соучастников в анализируемой группе только выполнением части объективной стороны; довольно часто каждый из соучастников выполняет полностью действия, составляющие объективную сторону того или иного вида преступления; особенно наглядно прослеживается подобное при физическом насилии (например, при убийстве каждый из соучастников может наносить смертельные раны).
В-третьих, не совсем точно пишет автор о том, что «участник преступления осознает, что совершает преступление в составе группы»; до сих пор еще сами специалисты в области уголовного права не до конца разобрались в групповом преступлении (преступной группе); на этом фоне требовать от преступника осознания его причастности к таковой по меньшей мере наивно. Ведь чем отличается субъективная сторона элементарного соучастия от субъективной стороны группового преступления? Только тем, что при элементарном соучастии все иные соучастники (кроме исполнителя) довольно абстрактно представляют себе сам процесс совершения преступления, способы причинения вреда, сам вред; они всего этого не видят и зачастую выполняют свои действия по принципу «моя хата с краю», вроде бы они к причинению вреда не имеют никакого отношения; отсюда осознание совершения преступления у них не носит конкретизированного характера, довольно размыто и неопределенно. В групповом преступлении (кроме организованной группы и преступного сообщества) при действии соучастников на месте и во время совершения преступления процесс совершения преступления, способ причинения вреда и сам вред представлены для иных соучастников максимально наглядно и, тем не менее, не ужасают их. Особенность осознания происходящего у них заключается в том, что они в достаточно высокой степени конкретизируют свой вклад в причинение вреда, понимают, что они совместно с исполнителем совершают преступление.
Но главным недостатком анализируемой позиции является, в-четвертых, то, что автор признает соучастием без предварительного сговора соглашение «до начала совершения преступления между его участниками». По существу, здесь мы столкнулись с гипертрофированием мнения А. А. Пионтковского. Здесь возникает много неудобных для автора вопросов. 1. Почему он опирается на закон, делая такой вывод, ведь в ч. 1 ст. 35 УК речь идет только об отсутствии предварительного сговора, но что скрывается за термином «без предварительного сговора», в уголовном законе ничего не сказано? 2. Почему в основу своего вывода автор кладет постановление Пленума? Давайте посмотрим и мы на высказанное Верховным Судом положение: «Убийство признается совершенным группой лиц, когда два или более лица, действуя совместно с умыслом, направленным на совершение убийства, непосредственно участвовали в процессе лишения жизни потерпевшего, применяя к нему насилие, причем необязательно, чтобы повреждения, повлекшие смерть, были причинены каждым из них».[1090] Именно это цитирует и автор, однако здесь нет ни слова о том, что сговор возникает до начала совершения преступления и он признан Верховным Судом соучастием без предварительного сговора. Тем не менее В. Быков прав, поскольку аргументация в его пользу заложена в продолжении того, что уже было указано. Далее Пленум утверждает: «Убийство следует признавать совершенным группой лиц и в том случае, когда в процессе совершения (выделено нами. – А. К.) одним лицом действий, направленных на умышленное причинение смерти, к нему с той же целью присоединилось другое лицо…»,[1091] т. е. он выделяет в последнем варианте именно ситуацию присоединения иных соучастников к уже начатому преступлению. Отсюда В. Быков совершенно обоснованно указанным выше образом толкует предложенную Пленумом первую часть убийств, составляющих, по его мнению, соучастие без предварительного сговора. Но автор не задался вопросом: прав ли Пленум в этом случае, словно Верховный Суд никогда не допускал ошибок и всегда предлагает истину в первой инстанции. На наш взгляд, не правы и Пленум, и В. Быков, которые пытаются втиснуть в соучастие без предварительного сговора какую-то часть соучастия с предварительным сговором, поскольку здесь возникает последний неудобный вопрос. 3. Как в таком случае разграничить анализируемые два вида соучастия: без предварительного сговора и с таковым? Вопрос особенно неудобен потому, что Пленум далее дает толкование группе лиц с предварительным сговором и правильно понимает под таковой «договоренность двух или более лиц, состоявшуюся до начала совершения действий, непосредственно направленных на лишение жизни потерпевшего».[1092] Если сговор, осуществленный до начала действий по убийству лица, отнесен к предварительному и если сговор в процессе убийства лица составляет соучастие без предварительного сговора, тогда что имеет в виду Пленум, выделяя первый вариант соучастия без предварительного сговора. Алогичность выводов Пленума очевидна, но ее В. Быков не видит и пытается развести группу лиц без предварительного сговора и с предварительным сговором следующим образом: «Первое различие связано с тем, что в группе лиц по предварительному сговору общее соглашение о совершении преступления достигается задолго (выделено нами. – А. К.) до его реального совершения».[1093] Автор вместо четкого и ясного разграничения, предложенного уже давно теорией уголовного права и заключающегося в том, что предварительный сговор возникает до начала действий по исполнению преступления, а сговор в процессе исполнения к таковому отнесен быть не может, когда мы достаточно жестко можем определить действия по началу исполнения и, соответственно, момент невозможности предварительного сговора, пытается ввести в теорию уголовного права абсолютно непонятную категорию «задолго до» (за месяц, полгода, неделю – что означает «задолго»?). Этот уход от конкретики нужен автору, похоже, лишь для того, чтобы заявить: «В целом группа лиц по предварительному сговору является по своему характеру как бы промежуточной между группой лиц и организованной группой, поэтому по конкретным уголовным делам в группах этого вида могут быть обнаружены отдельные признаки как группы лиц, так и организованной группы».[1094] Да, родовые признаки группового преступления должны содержаться в каждом из выделенных его видов, но ни в коем случае виды не могут совпадать своими специфическими свойствами, в противном случае классификация явления будет некорректной. Таким образом, указанные автором формы по своим сущностным признакам никак не могут совпадать.
Несмотря на изложенную критику, В. Быков остается на своих позициях и утверждает, что признаки группы лиц, предложенные А. П. Козловым, «не всегда помогают отграничить группу лиц от группы по предварительному сговору (выделено нами. – А. К.)»[1095] И это на фоне того, что «второй признак группы лиц, указанный А. П. Козловым, – отсутствие предварительного сговора, что определяет низкую степень соорганизованности, – это действительно важный признак рассматриваемого вида группы лиц, который позволяет отграничить группу лиц от группы лиц по предварительному сговору (выделено нами. – А. К.)»,[1096] т. е. достаточно даже одного признака, чтобы развести анализируемые разновидности группового соучастия. И как на этом фоне смотрится авторская сентенция о том, что «для решения вопроса об уголовной ответственности лица, совершившего преступление в составе группы, не имеет значения, когда лицо присоединилось к группе – до начала совершения преступления или в ходе его совершения»[1097] (необходимо помнить, что автор анализирует группу лиц без предварительного сговора). Как же автор собирается разграничить группу лиц без предварительного сговора, с которой он согласен, и группу лиц с предварительным сговором, с выделением которой он также согласен, если время присоединения лица к действиям другого лица для него значения не имеет? Опять те же самые «соглашения» задолго или незадолго до начала исполнения преступления. Что, группа лиц – это группа типа компании[1098] (автора понять можем, сами любим компании, особенно праздничные)?
На наш взгляд, в Уголовном кодексе указаны особенности анализируемой формы соучастия, которые заключаются в следующем.
А) Все участники – исполнители, что не бесспорно. Похоже на то, что на данную регламентацию оказали влияние традиции. Так, еще А. Жиряев признавал соучастие без предварительного сговора скопом,[1099] при котором «каковы бы ни были действия, совершаемые при этом стечении каждым из соучастников в отдельности, даже хотя бы который-либо из них взял на себя лишь роль стража… все они должны быть признаны главными виновниками (выделено нами. – А. К.) происшедшего вследствие совокупной их деятельности».[1100] Много позже на это будут указывать и другие специалисты.[1101] Но здесь мы имеем случай, когда традиции играют негативную роль, поскольку на наличие или отсутствие вида соучастия (соисполнительства или с распределением ролей) законодатель не указывает более при характеристике других форм соучастия, хотя это можно понять и иначе: соисполнительство для данной формы соучастия является обязательным признаком преступления, тогда как в других формах – альтернативным. Однако такое толкование не будет верным, потому что и в группе лиц с предварительным сговором все участники действуют на месте и во время совершения преступления, что выделяется в понятии «соисполнительство» и применительно к группе лиц без предварительного сговора. Представляется, более точным было бы отражение в определении анализируемой группы лиц того факта, что все участники действуют во время и на месте совершения преступления. Данный признак снимал бы многие проблемы.
Б) Отсутствие предварительного сговора, т. е. участники не договариваются друг с другом о совершении преступления до начала его исполнения; если сговор возникает, то только при исполнении преступления, т. е. другой соучастник примыкает к деятельности первого уже после того, как тот начал исполнять преступление.
При этом возникают, на наш взгляд, проблемы, не разрешимые с господствующих в уголовном праве позиций. Указанное касается примкнувшей деятельности в преступлениях с усеченной и формальной диспозициями, которые признаются оконченными с момента совершения определенных действий по созданию условий или по исполнению преступлений и в которых момент начала исполнения и его окончания совпадает (одномоментное исполнение преступления). Например, указанное касается некоторых разбоев (демонстрация оружия характеризует посягательство как нападение, опасное для жизни или здоровья; она является и началом, и окончанием разбоя), изнасилований с использованием беспомощного состояния потерпевшей и других видов преступлений. Здесь примкнувшая деятельность зачастую оказывается за пределами оконченного преступления. По общему правилу, образование соучастия применительно к любому виду преступления после его окончания невозможно и любая примкнувшая деятельность после окончания преступления (мы не должны забывать об отсутствии предварительного сговора) не будет признана соучастием. Попробуем рассмотреть это на примере изнасилования. Известно, что изнасилование считается оконченным с момента начала полового акта (введения полового члена мужчины в область больших половых губ женщины до проникновения в область малых половых губ); все остальные действия по совершению полового акта находятся за пределами оконченного преступления. Нетрудно представить ситуацию, когда после такого начала-окончания изнасилования, женщина продолжает сопротивляться и на помощь насильнику приходит случайный прохожий, подержавший за руки жертву, в результате чего половой акт физиологически завершается. Действия такого помощника исполнителя не могут быть рассмотрены как соучастие, поскольку лицо примыкает после окончания преступления; невозможно и признание их прикосновенностью, поскольку здесь нет ни одной из ее форм; нельзя признать анализируемое поведение и индивидуальным преступлением, так как отсутствует соответствующая норма в уголовном законе. В результате реальная общественно опасная деятельность лица оказывается за пределами уголовно-правового воздействия, поскольку примкнувшая деятельность невозможна до начала исполнения (в этом заключается особенность данной формы соучастия), невозможна она и после начала-окончания исполнения. Нам видится единственная возможность изменения ситуации – ликвидация существующих фикций по определению момента окончания анализируемых видов преступления, о чем выше уже было сказано.
В группе лиц без предварительного сговора возможны две ситуации: 1) сговор не возникает вообще и о наличии соглашения свидетельствуют лишь конклюдентные (такие же или соответствующие поведению другого лица) действия (помог избить, изнасиловать, отнять деньги); указанное можно назвать конклюдентно действующей группой; 2) сговор возникает после начала исполнения преступления – группа с соглашением на стадии исполнения.
Предложенное деление – не теоретическая игра в классификацию. Дело в том, что конклюдентно образованную группу вообще невозможно смешать с группой лиц с предварительным сговором, они абсолютно обособлены, тогда как группа с соглашением на стадии исполнения иногда на практике признается группой лиц с предварительным сговором, что меняет и квалификацию содеянного, и наказуемость и что, естественно, недопустимо. Так, 18 апреля 1997 г. Ж. решил совершить кражу поддонов-ковриков для автомобиля с территории АО «Искож», где он работал. С этой целью стал грузить коврики в багажник своей машины. Это увидел рабочий С. и обратился к Ж. с просьбой вывезти за территорию АО «Искож» и похищенные им коврики. Ж. согласился, С. загрузил в его машину похищенные коврики, а Ж. вывез их с территории АО «Искож» и попытался сбыть, но был задержан. Суд квалифицировал их действия по п. «а» ч. 2 ст. 158 УК РФ как кражу, совершенную по предварительному сговору группой лиц.[1102] Реально же мы видим здесь, что одно лицо (Ж.) уже начало единолично выполнять объективную сторону кражи и только после этого к нему присоединилось другое лицо (С). Отсюда не может быть признано предварительным сговором то соглашение, которое возникло после начала исполнения преступления. Чтобы исключить на практике подобные ошибки, и следует четко обособить указанную разновидность группы лиц без предварительного сговора с ее детальным теоретическим анализом.
Из указанных форм преступной группы самая низкая степень сорганизованности соучастников наблюдается в конклюдентно образованной группе, под которой понимается такое групповое объединение преступников, когда отсутствует какое-либо внешне выраженное (словами, письменно, жестами) соглашение и согласованность поведения достигается путем совершения действий, адекватных ситуации (обстановке, поведению других участников). Подобные групповые объединения довольно распространены в насильственных преступлениях: умышленных убийствах, умышленных телесных повреждениях, разбоях, изнасилованиях и т. д. Например, Н. увидел, что его знакомый А. избивает мужчину, подошел, помог избивать. Не исключается наличие подобной группы и в иных преступлениях.
Конклюдентно образованная группа чаще всего осуществляется путем соисполнительства, поскольку в таких случаях для примкнувшего соучастника становятся ясными и общественно опасный замысел и поведение исполнителя, и те действия, которые «должен» совершить примкнувший участник. Это наиболее очевидная разновидность конклюдентно образованной группы.
Сложнее обстоит дело с распределением ролей в анализируемой группе. Возможно ли оно в принципе? Традиционно подобное отрицается. В литературе группа лиц без предварительного сговора ассоциируется в основном с соисполнительством.[1103] На наш взгляд, ответ на поставленный выше вопрос должен быть утвердительным. Ведь адекватность поведения примкнувшего участника заключается не только в «слепом» повторении действий за исполнителем, но и в инициативном развитии адекватно требуемых действий. На такое решение наталкивает пример с изнасилованием, когда виновный, увидев, что его приятель не справляется с потерпевшей, подошел и помог ему, придержав потерпевшую за руки. Здесь примкнувший участник частично исполняет преступление, и потому мы имеем дело с соисполнительством. Но ведь подобные же действия могут быть совершены при убийстве или причинении телесных повреждений (виновный удерживает за руки потерпевшего без какого-либо сговора с исполнителем). И в данной ситуации уже нет частичного исполнения объективной стороны примкнувшим участником, он лишь оказывает помощь исполнителю, является пособником. Следовательно, вполне возможно пособничество как элемент конклюдентно образованной группы. Вполне возможна и элементарная организаторская деятельность при анализируемой форме соучастия (руководство начавшимся поведением исполнителя). Однако едва ли возможно образование конклюдентной группы с участием подстрекателей, поскольку такая деятельность требует причинной связи с исполнительской деятельностью (создания исполнителя, возбуждения в нем желания к совершению преступления), т. е. подстрекатель существует всегда до начала исполнения, тогда как в конклюдентно образованной группе лицо примыкает к уже осуществляемому поведению, исполнитель есть вне зависимости от воздействия подстрекателя. Нужно признать, что в этом заключено истинное понимание соотношения анализируемой формы соучастия с видами соучастия, зависящее от оформления объективной стороны вида преступления. Таким образом, анализируемая преступная группа может существовать и в виде соисполнительства, и в виде соучастия с распределением ролей; в этом мы полностью солидарны с М. И. Ковалевым,[1104] хотя в отличие от него считаем возможной организаторскую деятельность при этом. Однако существующие в законе фикции по пониманию исполнителя, принятые на основе теоретических условностей, деформируют данную истину, поскольку к соисполнителям отнесены и иные соучастники (ч. 3 ст. 34 УК), отсюда на основании закона конклюдентно образованная группа представляет собой только соисполнительство. Именно на это указывает Ю. А. Красиков: «При совершении преступления в форме соучастия без предварительного сговора групповым следует признать только преступление, совершенное соисполнителями (простое соучастие), хотя между ними и может быть разделение ролей (ч. 1 ст. 35 УК)».[1105] Вот так и живем: признаем соисполнительство, хотя сталкиваемся с разделением ролей.
Преступная группа с соглашением на стадии исполнения преступления представляет собой групповое объединение преступников, в котором соглашение внешне выражено словами, письменно, жестами и осуществляется на стадии исполнения преступления хотя бы одним примкнувшим лицом. Правы будут те, кто увидит сходство между данной формой соучастия и конклюдентно образованной группой в том, что и то, и другое групповое объединение реализуется на стадии исполнения. Это действительно так. Однако на этом сходство и заканчивается. Степень объединенности, сорганизованности действий в анализируемой группе более высокая, чем в предыдущей форме преступной группы, поскольку здесь отчетливо выражено уже организующее начало. И хотя в данном случае остальные соучастники присоединяются к исполнителю и образуют группу после начала выполнения, но до момента окончания преступления (например, лицо, совершающее кражу в магазине, приглашает случайно увиденного знакомого довести преступление до конца), появление явно выраженного организующего начала отрицать нельзя. Ведь группа образуется не стихийно, а под влиянием одного из соучастников.
Выделение указанной формы соучастия может вызвать возражение того плана, что совершаемые действия можно рассматривать как два самостоятельных посягательства: одиночную деятельность первого субъекта по исполнению объективной стороны и совместную по предварительному сговору нескольких лиц деятельность по отношению к последующему за индивидуальными действиями поведению. Однако при таком рассмотрении возникают трудности в квалификации одиночных действий субъекта: их нельзя понимать как неоконченную преступную деятельность, поскольку деяние лишь временно прервано (если таковое имело место) по воле самого исполнителя; отсутствует здесь и добровольный отказ вследствие неокончательности отказа; нельзя вменить ему и одиночную оконченную деятельность в связи с отсутствием результата. Именно поэтому предлагается признавать анализируемые действия формой соучастия без предварительного сговора, но с соглашением на стадии исполнения преступления. Повышенная общественная опасность подобного объединения заключается в том, что виновные оговаривают детали продолжающейся преступной деятельности и распределяют роли; последствия преступления, совершаемого несколькими лицами, как правило, более значительны.
Преступная группа с соглашением на стадии исполнения преступления осуществляет свою деятельность и путем соисполнительства, и с распределением ролей, похоже, с участием пособников и организаторов, потому что подключение подстрекателей, не участвовавших на стадии одиночного исполнения, превращает содеянное в групповое преступление, совершаемое по предварительному сговору.
Объединяя все признаки конклюдентной и с соглашением на стадии исполнения преступления групп, получаем признаки группы лиц без предварительного сговора: 1) присоединение других соучастников после начала исполнения преступления хотя бы одним лицом; 2) отсутствие предварительного сговора, что определяет низкую степень сорганизованности; 3) отсутствие или наличие внешне выраженного соглашения между соучастниками; 4) присутствие всех участников на месте и во время исполнения преступления; 5) осуществление деятельности и путем соисполнительства, и путем распределения ролей; 6) умысел всех соучастников направлен на совершение одного преступления, что сразу относит анализируемые группы к стихийно образованным и требует отдельной квалификации наряду с соучастием возможной множественности преступлений.
Второй разновидностью группового соучастия, признаваемой отягчающим обстоятельством, закон считает группу лиц по предварительному сговору. Под таким наименованием она традиционно существует в уголовном праве. При этом главным вопросом оставалось, какое соучастие следует относить к анализируемой форме. По УК 1960 г. вопрос решался вроде бы просто потому, что терминологически выделенная в Особенной части форма группового объединения совпадала с формой, установленной в теории уголовного права учением о соучастии (и здесь, и там имеется групповое преступление с предварительным соглашением). Это, с одной стороны, значительно упрощало изучение данной преступной группы. С другой стороны, ее анализ был усложнен, поскольку она охватывала собой три дифференцированных учением о соучастии формы групповых объединений с предварительным сговором (без высокой степени организованности, организованные группы и устойчивые организованные группы).
Объединение в одном признаке трех форм соучастия приводило к тому, что не было большой необходимости в четком и ясном разделении этих форм соучастия, поскольку имели место квалификация по одной части статьи и наказание на основе одной санкции. В новом Уголовном кодексе ситуация резко изменилась, три указанные формы соучастия обособлены, по сути, возникли в законе три разновидности соучастия с предварительным сговором, и потому группа лиц по предварительному сговору должна быть отделена от двух других.
Не меньшей проблемой является и рассмотрение группы лиц с предварительным сговором с позиций видов соучастия. Простейшим решением его является предложение о признании такой группой лиц только соисполнительство, выдвинутое многими специалистами. Однако среди них нет единства, поскольку возникает сопутствующая проблема двойственного (широкого и узкого) понимания соисполнительства. Отсюда и мнения ученых разделились. Некоторые из них признавали анализируемой группой только участие в ней соисполнителей в узком смысле слова.[1106] Так же определена была группа лиц с предварительным сговором и в опубликованном Проекте УК: «Преступление признается совершенным группой лиц по предварительному сговору, если в нем участвовали исполнители, заранее договорившиеся о совместном его совершении» (ч. 1 ст. 36 Проекта). Формулировка не изменилась и ко второму чтению в Государственной Думе. Однако в ч. 2 ст. 35 действующего УК термин «исполнители» исключен, и речь уже идет только об участвовавших лицах, т. е. победила в итоге здравая позиция, заключавшаяся в том, что данная форма группового объединения создается не только действиями соисполнителей, но и других соучастников, соисполнителями не являющихся: «При этом может иметь место как соисполнительство, так и соучастие с распределением ролей».[1107] Но здесь нельзя исключать того, что включение соучастия с распределением ролей в анализируемую группу связано было именно с включением в нее и организованной группы, и преступного сообщества, в которых распределение ролей столь очевидно, что споров не вызывает. На это прямо указывает В. А. Владимиров.[1108] Однако в новом УК группа лиц с предварительным сговором отделена и от организованной группы, и от преступного сообщества, тем не менее дискуссии по поводу сущности анализируемой группы лиц не прекращаются.[1109] Хотя надо признать, что господствует позиция признания такой группы только соисполнительством. При этом одни говорят о простом соисполнительстве,[1110] другие подключают сюда и соисполнительство с распределением ролей,[1111] что не исключает проблем, а наращивает их в связи с очевидным наличием соучастия с распределением ролей в последнем.
Изложенные точки зрения, с одной стороны, соответствуют закону, а с другой – ему противоречат. Если мы будем исходить из фикции, заложенной законодателем в определение исполнителя (ч.2 ст. 33 УК) и в регламентацию квалификации соучастия (ч. 3 ст. 34 УК), то соисполнительство будет естественно отождествлено с данной группой лиц. Если же мы проследим в динамике подготовку нового УК, увидим сохранение в определении анализируемой формы соучастия вплоть до второго чтения в Государственной Думе соисполнительства и все же, в конце концов, освобождение закона от него, то вынуждены будем признать, что соисполнительство как признак группы лиц с предварительным сговором не прошло и не является обязательным. Вот это противоречие, заложенное в законе, отражается и на теории уголовного права, и на судебной практике.
Еще больше усложняет ситуацию мнение, согласно которому группа лиц с предварительным сговором имеет разный объем элементов в зависимости от того, отражена или не отражена данная группа в качестве квалифицирующего признака: если отражена, то объем ее значительно увеличивается и включает в себя соучастие с распределением ролей (соисполнительство с разделением ролей); если не отражена, то объем элементов меньше и сужается до собственно соисполнительства (выполнения объективной стороны преступления).[1112] Соглашаться с такой постановкой вопроса в принципе нельзя, так как при данном решении техническому акту законодателя, заключающемуся во включении или невключении в ту или иную норму того или иного квалифицирующего признака, придается сущностное значение. На самом деле такого быть не должно, поскольку анализируемая форма соучастия по своей сущности остается одной и той же вне зависимости от места ее расположения в законе; соответственно, и ее структура остается одной и той же, т. е. объем элементов, составляющих группу лиц с предварительным сговором, не изменяется в зависимости от того, отражено это отягчающее обстоятельство в Особенной части или нет. Думается, приведенная точка зрения – это еще одна фикция, которую пытаются внедрить в науку уголовного права и через нее – в практику.
На наш взгляд, необходимо уйти от существующих фикций и признать, что группа лиц с предварительным сговором (заранее договорившихся) осуществляется и путем соисполнительства, и путем распределения ролей.[1113] Подобный подход ничуть не усложняет понимания данной группы, поскольку мы не видим разницы между признанием отдельных функций соучастников соисполнительством с разделением ролей или соучастием с распределением ролей, просто в первом варианте возникает фикция, которая не помогает решить проблемы сущности анализируемой группы лиц; ведь можно согласиться с тем, что соисполнительство создает групповое преступление, но так и остается неясным, почему при распределении ролей действия соучастников создают группу лиц, заранее договорившихся о совершении преступления.
Именно поэтому возникает необходимость наполнить материальным содержанием саму законодательную фразу «заранее договорившихся лиц», чтобы выделить особенности анализируемого группового объединения. Во-первых, здесь естественно речь идет о наличии предварительного сговора, о котором выше уже было сказано. Однако определение предварительного сговора, по-видимому, в силу простоты, часто ошибочно в судебной практике. Приведем лишь несколько решений Верховного Суда по уголовным делам. «При совершении убийства несколькими лицами суды иногда не исследовали обстоятельства о том, имелся ли предварительный сговор между участниками преступления, были ли распределены роли между ними…»;[1114] по здесь же приведенному уголовному делу в отношении Палуиса и Мехедова Верховный Суд допускает все ту же ошибку смешения доказывания соисполнительства и доказывания группового преступления, поскольку считает, что если Мехедов был подстрекателем, то он не может быть участником группового преступления,[1115] хотя в приведенной цитате говорит о возможности распределения ролей. «Рассматривая дела, по которым имеется квалифицирующий признак – совершение преступления группой лиц по предварительному сговору, суды в нарушение ст. ст. 20, 68, 314 УПК РСФСР не указывают, где и когда состоялся предварительный сговор на совершение преступления, а также была ли вообще такая договоренность».[1116] «Приговор Челябинского областного суда в отношении А., осужденного за убийство М. по пп. «д», «ж» ч. 2 ст. 105 УК РФ, в частности, за убийство группой лиц по предварительному сговору, был изменен, поскольку не установлен предварительный сговор на это преступление».[1117] Как видим, суды не очень расположены доказывать предварительный сговор, хотя надо признать, что его доказанность снимает лишь часть проблемы. Это понимает и Верховный Суд: «Само по себе наличие сговора на совершение убийства при осуществлении преступного умысла одним лицом нельзя признать достаточным для осуждения за убийство, как совершенное группой лиц (выделено нами. – А. К.)».[1118] Надо признать, что акценты здесь проставлены абсолютно точно: доказанности предварительного сговора еще недостаточно для наличия группового преступления. Однако сам Верховный Суд не очень-то стремится доказывать существо группового преступления, а идет по более простому и ошибочному пути противопоставления видов соучастников (является ли лицо исполнителем или иным соучастником).
Мало того, с некоторыми решениями Верховного Суда вообще нельзя согласиться. Так, по уголовному делу Лах и Ворошкевича Президиум Верховного Суда постановил: «Нельзя согласиться и с выводом суда о том, что Лах и Ворошкевич заранее договорились убить Дмитриева. На предварительном следствии и в суде они отрицали это обстоятельство, других доказательств, подтверждающих вывод суда, в деле нет». Но перед этим в источнике указано, что Лах связал веревкой потерпевшего и заткнул ему кляпом рот, показал Ворошкевичу место, где потерпевший хранил деньги, потребовал собрать ценное имущество потерпевшего, принес для убийства Дмитриева провод, которым Ворошкевич задушил жертву.[1119] Интересно, как понимает Верховный Суд предварительный сговор? Не менее интересно, зачем Лах принес телефонный провод, ведь потерпевший уже был связан? Почему Ворошкевич взял этот провод и задушил им жертву? Разве не может быть предварительный сговор оформлен в конкретных действиях, если уж правоохранительные органы не удосужились доказать его вербальный характер? Неужели на этом фоне Верховный Суд не нашел доказательств наличия предварительного сговора и опирался только на отрицание такового самими виновными, что, кстати, весьма с их стороны оправданно, поскольку никому не хочется дополнительно отвечать за квалифицирующее обстоятельство? Думается, Президиум необъективно подошел к квалификации действий виновных, в отличие от него Тверской областной суд и Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РФ были правы, вменив виновным п. «н» ст. 102 УК РСФСР (совершение умышленного убийства группой лиц по предварительному сговору).
Во-вторых, эти лица уже договорились, но еще не объединились и не сплотились. К сожалению, Верховный Суд не дает толкования термина «договорившихся», хотя и применяет его, в частности, в постановлении от 11 июля 1972 г. № 4 «О судебной практике по делам о хищениях государственного и общественного имущества».[1120] А именно в данном термине заключена и сущность, и степень сорганизованности исследуемой группы лиц. В чем же ее особенность?
Преступная группа заранее договорившихся лиц (группа лиц с предварительным сговором) представляет собой такую форму соучастия, в которой уже имеется предварительное соглашение соучастников о совместном совершении преступления, однако степень согласованности поведения, сорганизованности действий еще очень низка – участники обсуждают возможность совершения преступления, но место и время его совершения не всегда оговаривают, глубоко не планируют детали преступления и не конкретизируют роли каждого участника либо конкретизируют на весьма примитивном уровне. Указанные условия (место и время совершения преступления, роли соучастников, характер совершаемого преступления и т. д.) могут быть без особых осложнений изменены при столкновении с какими-либо препятствиями, поскольку они избираются чисто случайно. Подобные группы довольно широко распространены на практике, они стихийно создаются на основе сиюминутных требований и столь же стихийно распадаются по миновании надобности в них. Таким образом, под группой заранее договорившихся лиц следует признавать преступную группу с предварительным соглашением лиц, стихийно образованную, без глубокого планирования деталей преступления и конкретизации ролей соучастников.
Такая группа – всегда одноразового существования, поскольку умысел и сговор участников возникает на совершение лишь одного конкретного преступления, исходящего из существующей ситуации, и реализуется в одном желаемом преступлении. Однако подобное вовсе не исключает множественности действий указанной группы, в том числе – и группы одного состава участников, хотя бы потому, что в результате таких действий группы лиц может возникнуть и другое побочное уже последствие, требующее параллельного применения иной нормы права. Однако основная проблема заключается в ситуации, когда группа лиц с предварительным сговором одного состава участников совершает разновременно несколько преступлений. Сохраняет ли здесь указанная форма соучастия свой статус группы лиц с предварительным сговором или же мы уже сталкиваемся с организованной группой? На наш взгляд, если при совершении каждого из преступлений умысел и сговор лиц возникал самостоятельно применительно именно к данному преступлению, то вне зависимости от количества совершаемых группой преступлений она остается группой лиц с предварительным сговором, поскольку степень сорганизованности изменяется в силу известной готовности лиц, входящих в группу, к совершению нового преступления, незначительно, поскольку сама по себе такая готовность, базирующаяся на ранее совершенном преступлении, вовсе не гарантирует участия того или иного лица в будущем преступлении, например, по причине превращения его в законопослушного гражданина или последующего добровольного отказа, которые гораздо реже встречаются в организованных группах и почти отсутствуют в преступных сообществах. Групповое преступление и в таких случаях остается ситуативным и своей юридической природы как случайного группового образования не меняет даже при наличии множественности совершенных группой лиц с предварительным сговором преступлений. Именно поэтому и здесь присутствие множественности потребует дополнительной соответствующей квалификации.
Преступная группа без высокой степени сорганизованности чаще всего осуществляет свою деятельность с распределением ролей, наличие предварительного сговора уже позволяет использовать весь спектр видов соучастников; в ней могут быть задействованы и организаторы, и подстрекатели, и пособники, и исполнители. Но сфера действий иных соучастников значительно сужена, поскольку участниками преступной группы могут быть признаны лишь те из них, которые находились на месте и во время совершения преступления. Это обусловлено достаточно низкой степенью сорганизованности, которая не позволяет еще вводить в преступную группу и тех соучастников, которые находятся в момент совершения преступления вне места и времени его. О единстве места и времени действий соучастников как неотъемлемом признаке группы лиц с предварительном сговоре писали ранее, пишут и сейчас: «Под группой как квалифицирующим признаком следует, по нашему мнению, понимать объединение двух или более лиц, совместно (то есть в одном месте и в одно время) выполняющих действия, образующие состав того или иного преступления».[1121] И обосновывается это тем, что «во-первых, в этих случаях возможно совершение таких преступлений, которые не под силу одному лицу. Во-вторых, противодействие либо даже полное устранение мер по защите объекта от преступного посягательства носит реальный объединенный характер и, следовательно, снижает степень его защищенности. В-третьих, значительно облегчает совершение преступления (достигается максимальный эффект, быстрее наступает преступный результат, тяжесть причиняемого вреда увеличивается».[1122]
Сразу же возникает вопрос, как понимать место совершения преступления, ограничивается оно, например, жилищем или хранилищем, где совершается хищение, либо выходит за их пределы? Думается, место совершения преступления нужно понимать шире: это пространство, на котором поведение соучастников обеспечивает интенсивность, эффективность и безопасность исполнения преступления. В преступной группе без высокой степени сорганизованности местом совершения преступления, например, кражи, может выступать и лестничная площадка, и двор, и улица, т. е. места, располагающиеся за пределами квартиры, из которой совершается хищение. Главное при этом – временная и пространственная связь действий всех соучастников, действие всех соучастников в одно и то же время и причинная или обусловливающе-опосредованная связь их с общественно опасным результатом.
Основаниями выделения группы заранее договорившихся лиц выступает: 1) наличие предварительного сговора, 2) стихийность, ситуационность соглашения на совершение преступления; 3) стихийность распада преступной группы; 4) единство места и времени действий соучастников; 5) отсутствие жесткого планирования места и времени совершения преступления; 6) отсутствие жесткого планирования функций соучастников на момент совершения преступления; 7) умысел участников направлен на совершение единичного преступления. Все изложенное свидетельствует о низкой степени сорганизованности.
При этом возникает необходимость в разграничении группы лиц с предварительным сговором от смежных форм соучастия. Прежде всего – от группы лиц без предварительного сговора. На первый взгляд, отличия очевидны: здесь есть предварительный сговор, там его нет. И коль скоро отсутствие предварительного сговора и его наличие определены довольно жестко моментом начала действий по исполнению преступления, то и вопросов вроде бы не возникает. К сожалению, эта простота и очевидность разграничения кое-кого не устраивает. Как мы уже видели, подобное не устраивает Пленум Верховного Суда, который в пределах предварительного сговора выделяет нечто, относящееся к соучастию без предварительного соглашения, необоснованно усложняя тем самым разграничение анализируемых форм соучастия. Еще хуже то, что указанное поддержано некоторыми представителями теории уголовного права, в частности, В. Быковым, который в результате приходит к неприемлемому выводу о конструировании квалифицирующих признаков в Особенной части УК, предлагая в одной части парно указывать либо группу лиц с группой лиц по предварительному сговору, либо группу лиц по предварительному сговору и организованную группу, так как наличие двух близких по своим характеристикам видов преступных групп искусственно не создает «дополнительных трудностей для правоприменителей, связанных с установлением и доказыванием конкретных видов преступных групп».[1123] В переводе на обыденный язык это означает, что при предложенной конструкции правоприменитель не будет обязан жестко разграничивать формы соучастия и спокойно может по своему желанию перемешивать их, признавая группу лиц группой лиц с предварительным сговором и наоборот. Автор этого не скрывает и откровенно признает серьезным недостатком существующее в действующем УК жесткое разделение форм соучастия в отдельных частях тех или иных статей УК, поскольку правоприменитель «не владея достаточно признаками каждого вида преступных групп, испытывая трудности в правильном разграничении видов групп», будет вменять более тяжкие формы соучастия.[1124] Чтобы подобного не произошло, автор предлагает легализовать все это. Разумеется, со своей точки зрения он прав. Действительно, с одной стороны В. Быков ратует за классификацию форм соучастия, за выделение группы лиц, группы лиц по предварительному сговору и организованной группы и преступного сообщества, что возможно лишь при жестком обособлении признаков каждой из них; с другой стороны, понимая, что предлагаемые им признаки не способны обособить формы соучастия и что подобное усложнит судебную практику, решает их перемешать. Спрашивается, зачем создавать классификации, которые оказываются ненужными.
В. Быков даже не видит второго выхода из создавшегося положения: жестко конкретизировать специфические признаки каждой формы соучастия и на их основе столь же жестко разделять формы соучастия. По крайней мере, именно данный подход полностью отвечает правилам и сущности классификации, если мы готовы всерьез ею заниматься. На наш взгляд, из указанных выше семи оснований выделения группы заранее договорившихся лиц по первому (наличию предварительного сговора) анализируемая группа отличается от преступной группы с соглашением на стадии исполнения преступления, в которой предварительный сговор отсутствует, но имеется внешне выраженное соглашение, возникшее уже в процессе исполнения преступления.
От элементарного соучастия группа заранее договорившихся лиц отличается по четвертому основанию: в анализируемой группе обязательно должно быть единство места и времени действия всех соучастников; в элементарном соучастии нет единства места и времени действия соучастников. Если имеются те и другие соучастники (одни объединены местом и временем исполнения преступления, другие действуют в иных условиях места и времени), то мы должны признать наличие и группы заранее договорившихся лиц применительно к первым соучастникам, и элементарного соучастия применительно ко вторым при наличии иных соответствующих признаков.
Вызывает определенные трудности и определение организованной группы в качестве отягчающего обстоятельства. Н. С. Таганцев понимал под организованной группой шайку как в максимальной степени сорганизованную преступную группу; отсюда и ее определение: «Со стороны субъективной, шайка предполагает соглашение на несколько преступных деяний, на целый их ряд, и при этом соглашение не периодически повторяющееся, а общее на постоянную преступную деятельность».[1125] В УК РСФСР 1960 г. организованная группа вводится как высшая форма преступной организации в качестве отягчающего обстоятельства (ст. 39 УК). На этом фоне вполне понятны определения организованной группы, предложенные теорией уголовного права. «Организованная группа – это устойчивая, состоящая из двух или более лиц преступная организация, созданная для совершения преступлений, предполагающая тесные связи между ее участниками, обеспечивающие согласованность совместной преступной деятельности».[1126] Таким образом, устойчивость характеризует шайку – организованную группу. На этой точке зрения базировался и Верховный суд: «Под организованной группой, предусмотренной в качестве квалифицирующего признака вымогательства (ч. 3 ст. 95 и ч. 3 ст. 148 УК РСФСР), следует понимать устойчивую группу из двух и более лиц, объединенных умыслом на совершение одного или нескольких преступлений».[1127]
Здесь необходимо обратить внимание на то, что ни закон, ни судебная практика в связи с соответствующим законом не разделяли организованную группу и преступное сообщество, а точнее – оформляли их как нечто единое. Из приведенного становится очевидным, что отсутствие в законе дифференциации на организованную группу и преступное сообщество приводило к внедрению в организованную группу признака устойчивости.
Но как только авторы задумывались о возможности такой дифференциации, они с трудом находили признаки организованной группы или не находили их вовсе. Так, в своей работе П. Ф. Тельнов пытается разделить преступную группу (читай – соучастие с предварительным сговором. – А. К.) на соучастие неорганизованное и организованное и при этом выделить еще преступную организацию.[1128] В результате он полагает, что «организованная группа характеризуется, кроме того (общих с признаками неорганизованной группы. – А. К.), организационными функциями, наличием руководства, осуществляемого одним либо большим числом ее участников, а также объединением в целях совершения нескольких преступлений либо одного, но рассчитанного на организованную деятельность не менее двух лиц».[1129] Таким образом, автор наделяет организованную группу а) организационными функциями, б) наличием единого руководства (единоначального или коллективного), в) объединением, г) устойчивостью. Примерно такими же признаками наделяют организованную группу С. В. Афиногенов[1130] и другие авторы. При этом остается неясным, чем отличаются организационные функции от объединения и как отграничить организационные функции от единого руководства. Скорее всего, это одно и то же. Именно поэтому приведенные признаки можно сократить до двух: организационные функции, куда включаются единое руководство и объединение, и устойчивое поведение нескольких лиц. Однако в таком случае организованная группа ничем не будет отличаться от преступной организации, признаками которой являются: «а) наличие не менее двух лиц, б) организованность, в) устойчивость, г) специальная цель объединения (имеется в виду антисоветская направленность деятельности. – А. К.)».[1131] Думается, вполне понятно, почему автор вводит признак г), якобы разграничивающий организованную группу и преступную организацию. По всем остальным признакам они схожи. Хотя сам автор убежден: «Организованность и устойчивость – важные качественные признаки, отличающие преступную организацию от других форм соучастия».[1132] И от организованной группы? – спросим мы, и добавим, что данный вывод не очень-то вытекает из вышеизложенного, тогда как выделенный класс (преступное сообщество) должен быть обособлен от иных классов (в частности, от организованной группы) именно по сущностным признакам, а не по характеру совершаемых преступлений.
Таким образом, устойчивость плавно перетекла из прежней организованной группы, включающей в себя и преступное сообщество, в новую организованную группу – самостоятельную форму соучастия, существующую помимо преступного сообщества, в результате различие между ними утрачено. В этом мы убедимся в последующем при характеристике преступного сообщества.
Положения и предположения по новому уголовному законодательству начали исходить из такого же понимания организованной группы. Так, в ст. 20 Основ 1991 г. организованной группой признается совершение преступления двумя или более лицами, предварительно объединившимися с этой целью в устойчивую группу, что было существенным шагом вперед по сравнению с теоретической моделью уголовного закона, которая вообще не закладывала форм соучастия[1133] при признании группы лиц отягчающим обстоятельством.[1134] В ст. 36 Проекта УК в целом также определена организованная группа.
К сожалению, законодатель пошел по этому же пути; в ч. 3 ст. 35 УК сказано: «Преступление признается совершенным организованной группой, если оно совершено устойчивой группой лиц, заранее объединившихся для совершения одного или нескольких преступлений». Данное определение организованной группы не устраивает, прежде всего, судебную практику, которая вынуждена искать наиболее приемлемое толкование организованной группы и найти его не может.
Так, несколько иначе определена организованная группа в Постановлении Пленума Верховного Суда РФ от 25 апреля 1995 г. № 5 «О некоторых вопросах применения судами законодательства об ответственности за преступления против собственности»: «Под организованной группой следует понимать устойчивую группу из двух или более лиц, объединенных умыслом на совершение одного или нескольких преступлений. Такая группа характеризуется, как правило, высоким уровнем организованности, планированием и тщательной подготовкой преступления, распределением ролей между соучастниками и т. п.».[1135] Здесь мы столкнулись с более широким пониманием анализируемой формы соучастия. Очевидно, во-первых, Пленум вводит в структуру организованной группы устойчивость, что сразу же входит в противоречие, как увидим чуть позже, с постановлением по бандитизму и убийствам и ставит вопрос о соотношении организованной группы и устойчивости. Во-вторых, верно сделан вывод о более высокой степени организованности, но он повисает в воздухе, поскольку непонятно, по сравнению с чем. Если с преступным сообществом, то Пленум не прав. Более того, остается неясным, на чем базируется более высокая степень организованности, по существу, ведь и устойчивость ее создает, но устойчивость выведена за рамки высокой степени организованности. В-третьих, распределением ролей анализируемая форма соучастия, конечно же, характеризуется, но не только им, поскольку там возможно смешанное соучастие, когда имеет место и распределение ролей, и соисполнительство. Более того, распределение ролей не является специфическим признаком ее, так как оно возможно во всех формах соучастия с предварительным сговором, и не исключено при нормальном понимании соучастия и в группах без предварительного сговора. В-четвертых, применительно к объединению умыслом всех соучастников, нужно признать: Пленум не прав, поскольку необходимо помнить о наличии общего умысла при соучастии вообще, отсюда возникает проблема разграничения объединяющего и общего умысла, если между ними есть отличия. Если же отличий нет, то такой умысел как свойственный соучастию вообще, как родовой признак не следует вводить в организованную группу в качестве специфического признака. В-пятых, думается, не совсем точно применяет Пленум высокую степень организованности наряду с планированием и тщательной подготовкой преступления, поскольку последние признаки представляют собой характеристики первой, ее элементы, поэтому Верховный Суд должен был учесть, что говорит о родовом (высокой степени организованности) и видовых (устойчивость, планирование и тщательная подготовка) признаках. Мало того, планирование существует и в других формах соучастия, даже в элементарном, поэтому организованную группу характеризует не любое планирование, а какой-то высокой степени.
В Постановлении Пленума Верховного Суда РФ от 17 января 1997 г. № 1 «О практике применения судами законодательства об ответственности за бандитизм» сказано: «Под бандой следует понимать организованную устойчивую вооруженную группу из двух или более лиц, заранее объединившихся для совершения нападений на граждан или организации. Банда может быть создана и для совершения одного, но требующего тщательной подготовки нападения. От иных организованных групп банда отличается своей вооруженностью и своими преступными целями – совершение нападений на граждан и организации».[1136] Выводы: 1. Банда отнесена к организованным группам, что не столь и бесспорно, поскольку нельзя исключать ее введения в преступное сообщество. 2. Банда направлена на совершение одного или нескольких преступлений. 3. Все организованные группы, как и другие формы соучастия, можно разделить на вооруженные и невооруженные, банда относится к первым. 4. По мнению Верховного Суда, все организованные группы можно разделить на две части в зависимости от поставленных целей: для совершения нападений на граждан или организации и без такового; банда относится к первой части. Однако здесь Верховный Суд не совсем прав, так как и другие виды организованных групп (например, не вооруженных) могут быть связаны с нападением на граждан или организации, потому разграничивает банду с иными организованными группами по данному признаку необоснованно. 5. Верховный Суд выводит устойчивость за пределы организованности группы, как и вооруженность («организованную устойчивую вооруженную группу»), выделяя, по сути, три признака банды: организованность, устойчивость, вооруженность и лишая тем самым организованную группу признака устойчивости, что, в общем, является позитивным. 6. В целом при таком раскладе единственным признаком, который характеризует организованную группу, выступает то, что лица заранее объединились.
Пленум Верховного Суда РФ обращает внимание на организованную группу и в Постановлении от 27 января 1999 г. № 1 «О судебной практике по делам об убийстве (ст. 105 УК)»: «Организованная группа – это группа из двух или более лиц, объединенных умыслом на совершение одного или нескольких убийств. Как правило, такая группа тщательно планирует преступление, заранее подготавливает орудия убийства, распределяет роли между участниками группы».[1137] Существенными отличиями данного понимания анализируемой формы соучастия от приведенных выше является то, что Пленум по-прежнему выводит устойчивость за рамки организованной группы и не использует фразы «высокой степени организованности». Подобное можно было бы поставить в заслугу Верховному Суду, если бы это было его действительной стабильной позицией. К сожалению, это не так.
В Постановлении Пленума Верховного Суда РФ от 10 февраля 2000 г. № 6 «О судебной практике по делам о взяточничестве и коммерческом подкупе» несколько иначе понимается организованная группа: она «характеризуется устойчивостью, более высокой степенью организованности, распределением ролей, наличием организатора и руководителя».[1138] Здесь Пленум говорит об устойчивости группы, высоком уровне организованности в ней, распределении ролей, отношение к которым мы уже высказали. Но в дополнение к ним речь идет о таких признаках, как наличие организатора и руководителя. Естественно, в организованной группе есть организатор, но этим данная форма соучастия не выделяется, организатор бывает и в других формах соучастия, в том числе – и в элементарном. Кроме того, напрасно Пленум признал признаком организованной группы наличие в ней руководителя, словно он не знает, что такого вида соучастника закон не предусматривает и говорит о руководстве лишь применительно к определению организатора, т. е. вводит функцию руководства в содержание организаторской деятельности (ч. 3 ст. 33 УК); и если уж суды всех уровней требуют соблюдения закона от других, то и сами должны его соблюдать, коль скоро закон писан и для них. Совершенно справедливо написал о подобном Ф. Бражник: «…И в прежние времена Пленум Верховного Суда СССР и в настоящее время Пленум Верховного Суда РФ иногда давал и продолжает давать разъяснения, противоречащие закону, а, следовательно, дискредитирующие закон и наносящие вред интересам правосудия».[1139]
На фоне отсутствия ясности в понимании организованной группы, на основе предшествующих научных и практических определений ее не следовало ничего иного ожидать от новейших учебников, которые в целом поддержали законодательное определение.[1140] Хотя надо отметить и наличие в литературе критического отношения к нему. Так, В. Быков считает, что указания в законе на признаки устойчивости и объединенности «явно недостаточно, чтобы отграничить ее, например, от группы лиц по предварительному сговору, так как обе они обладают определенной устойчивостью и обе объединились для совершения преступлений».[1141] Мы не готовы с этим согласиться. И вот почему.
Приведенное законодательное определение устанавливает несколько признаков: 1) наличие группы лиц; 2) устойчивость; 3) предварительную объединенность лиц; 4) цель – совершение одного или нескольких преступлений.
С первым признаком спорить не приходится, поскольку организованная группа действительно представляет собой разновидность преступной группы, однако данный признак не специфичен для анализируемой формы соучастия, он является общим для всех форм соучастия, по крайней мере – преступных групп. Поэтому его включение в определение организованной группы едва ли оправданно, так как не характеризует данную форму соучастия.
Второй признак можно признать специфичным, но не для организованной группы, его включение в определение организованной группы – дань прежнему представлению о ней, в котором смешивались собственно организованная группа и преступное сообщество. Устойчивость характеризует высшую форму групповых преступлений – преступное сообщество, но не организованную группу.[1142] На наш взгляд, и этот признак не специфичен для организованной группы. При его рассмотрении вызвала удивление вышеприведенная позиция В. Быкова, который считает, что устойчивость характеризует и группу лиц по предварительному сговору, и, несмотря на это, признает ее признаком организованной группы.[1143] Очень похоже на то, что автор вольно обращается с термином «устойчивая», придавая ему слишком широкий характер, смешивая по существу со степенью сорганизованности.
Любопытно в этом плане определение Судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда РФ по делу о похищении Борисенко О. Суть дела заключается в следующем. «20 октября 1995 г. Кондырев, Долинин и неустановленное лицо приехали к Борисенко О. и стали требовать у него в возмещение неизвестно какого морального вреда 6000 долларов. Под воздействием угроз Борисенко О. передал неустановленному лицу 1700 тыс. рублей, золотые и серебряные украшения. Затем его заставили выйти к машине, увезли в чужую квартиру, связали руки и ноги, круглосуточно охраняя и требуя под угрозой убийства деньги и его двухкомнатную квартиру. 5 ноября 1995 г. потерпевшего перевезли в его квартиру для оформления документов по продаже ее, 16 ноября они вчетвером организовали продажу квартиры и в этот же день поделили деньги: 36 000 тыс. рублей между собой, 32 000 тыс. рублей передали бывшей жене Борисенко О. для покупки однокомнатной квартиры; из квартиры Борисенко О. похитили видеомоноблок, видеокассеты и музыкальный центр.[1144] Судебная коллегия аргументирует наличие организованной группы тем, что «характер и согласованность действий, четкое распределение ролей, использование машины во время похищения и в дальнейших действиях, длительность насильственного удержания Борисенко О. в чужой квартире, корыстный мотив преступления» опровергают доводы защиты об отсутствии организованной группы. В процитированном определении примечательно: а) Судебная коллегия беспомощна в аргументации наличия организованной преступности, поскольку некоторые из аргументов просто «не работают» на доказывание требуемого (использование машины, корыстный мотив); б) в определении не использован термин «устойчивая», присутствовавший в законодательном определении организованной группы и, на наш взгляд, верно проигнорированный Судебной коллегией; в) из определения не ясна роль бывшей жены Борисенко О. в содеянном, хотя настораживает трогательная забота преступников о ней, из чего следует заказной характер преступления, тщательная подготовка к нему и планирование действий (заранее сняли квартиру для удержания жертвы, жестко распределили роли, сокрыли часть соучастников, а вместе с ними и часть похищенного); г) верно аргументировано наличие организованной группы характером и согласованностью действий, четким распределением ролей, длительностью насильственного удержания потерпевшего.
С признаком устойчивости переплетается в плане направленности на совершение нескольких преступлений и четвертый признак, по существу, дублирующий, дополнительно толкующий его. Отсюда и он неоправданно введен в определение.
Единственным специфичным признаком организованной группы в законодательном определении выступает предварительная объединенность лиц, в которой отражена более высокая степень сорганизованности анализируемой формы соучастия. Именно ее нужно наполнить конкретным содержанием, специфичными свойствами данной формы соучастия.
В теории предложен более широкий объем признаков организованной группы. Так, В. Быков относит к ним:
– устойчивость состава группы;
– постоянное совершение преступлений – цель объединения группы;
– подготовка группы к совершению преступлений;
– предварительное распределение ролей при совершении преступлений;
– возможность использования группой сложных способов совершения и сокрытия преступлений;
– выработка группой единой ценностно-нормативной ориентации;
– поддержание в группе строгой дисциплины;
– замена в группе личных отношений на деловые, основанные на совместном совершении преступлений;
– распределение преступных доходов в соответствии с положением каждого члена в иерархии группы, в ее структуре;
– создание в группе специального денежного фонда».[1145]
Здесь допущено несколько просчетов. Во-первых, автор смешивает родовые признаки соучастия либо преступной группы и видовые признаки организованной группы: вне всякого сомнения, формирование психологической структуры группы, наличие в ней организатора, подготовка группы к совершению преступлений, предварительное распределение ролей при совершении преступлений, замена в группе личных отношений на деловые, основанные на совершении преступлений, характеризуют в целом соучастие или преступную группу вообще и не являются специфичными для организованной группы. Во-вторых, он смешал признаки организованной группы и преступного сообщества: устойчивость состава группы, постоянное совершение преступлений (хотя сам согласен с тем, что организованная группа может быть направлена и на совершение одного преступления), выработка группой единой ценностно-нормативной ориентации, создание в группе специального денежного фонда, что недопустимо, поскольку что-то нужно оставить и выделенному в законе в качестве самостоятельной формы соучастия преступному сообществу. В-третьих, остальные из указанных В. Быковым признаков являются общими и для организованной группы, и для преступного сообщества.
На наш взгляд, при характеристике организованной группы нужно исключить из ее структуры устойчивость как таковую, направленность на совершение нескольких преступлений и признать, что организованная группа стремится только к совершению одного, требующего серьезной подготовки и соответствующей высокой степени сорганизованности, преступления. Именно в этом направлении нужно искать ее признаки. В противном случае будет постоянное смешение ее со смежными формами соучастия.
В организованной группе уже очень высока степень сорганизованности участников. Для нее, как правило, характерно глубокое планирование, включающее в себя четкое определение объекта, размера и качества предмета посягательства, характера преступного деяния, средств и способов совершения преступления, выбор оптимально необходимого количества лиц для совершения преступления (к совершению преступления привлекаются не каждый желающий, а лишь лица, участие которых необходимо для обеспечения его интенсивности, эффективности и безопасности), отсюда жесткая детализация ролей соучастников, строгое ограничение их функций, места и времени их действия и т. д. Здесь роли соучастников могут быть распределены таким образом, что некоторые из них будут действовать не на месте исполнения преступления, до и даже после исполнения преступления, т. е. для организованной группы характерно отсутствие единства места и времени совершения преступления. Например, при совершении хищения одно лицо создает излишки на складе, другое умышленно вывозит со склада, а третье реализует похищенное. При совершении преступления организованной группой практически невозможны какие-либо отклонения от оговоренных условий совершения преступления, поскольку таковые (отклонения) почти всегда влекут за собой крах организованной преступной группы.
В организованной группе обязательны инструктирование или совместная разработка деталей деятельности соучастников. И последнее, что необходимо сказать об определении организованной группы в законе – крайняя неудовлетворительность терминологического редактирования: «Преступление признается совершенным… если оно совершено… для совершения… преступлений». Собственно, данный недостаток свойствен всем формам соучастия, отраженным в ст. 35 УК, но наиболее наглядно проявляется здесь. Абсолютно непонятно, к чему такая сложная формулировка заложена в законе. Нечто подобное наблюдается при формулировке вины (ст. 25, 26 УК), что тоже представляется малообоснованным. Однако в остальном закон прямо определяет те или иные категории без обращения к формуле «преступление признается совершенным»: ч. 1 ст. 17 УК – совокупностью преступлений признается…, ч. 1 ст. 18 УК – рецидивом преступлений признается…, ч. 1 ст. 30 УК – приготовлением признается…, ч. 3 ст. 30 УК – покушением признается…, ч. 2 ст.33 УК – исполнителем признается…, ч. 3 ст. 33 УК – организатором признается… и т. д. Думается, это точный и правильный подход. Применительно же к формам соучастия, похоже, законодатель прячет за словоплетением отсутствие ясности в вопросе о формах соучастия.
К сожалению, не разрешена пока и проблема соотношения организованной группы с видами соучастия. Высказана в теории уголовного права позиция, согласно которой «все соучастники с момента вступления в организованную группу становятся ее членами и независимо от места и времени совершения преступления и характера фактически выполняемых ролей признаются соисполнителями»,[1146] – дань все той же фикции широкого понимания соисполнительства, о которой уже много было написано. Вместе с тем некоторые авторы считают, что данная форма соучастия осуществляется чаще всего путем распределения ролей, хотя нельзя исключать и соисполнительство.[1147] На наш взгляд, это не так, поскольку высокая степень сорганизованности позволяет создать элитарный мозговой центр группы, в обязанности которого вовсе не входит исполнение преступления. Да и трудно представить себе организованную группу, которая только исполняет преступление, не задумываясь о том, как скрыть следы преступления, как скрыть, например, предметы, добытые преступным путем, как реализовать их; ведь все-таки мы говорим об организованной группе, в которой должно быть все предусмотрено. Похоже, на этом же пути находится и судебная практика, мнение которой отражено в комментарии к УК.[1148] И хотя полностью исключить соисполнение в организованной группе, думается, нельзя, однако преимущественно соисполнительство здесь соседствует с распределением ролей, т. е. имеется смешанный вид соучастия.
На наш взгляд, под организованной группой понимается преступная группа заранее объединившихся лиц, характеризующаяся глубоким планированием всей деятельности соучастников, жестким распределением ролей, отсутствием единства места и времени совершения преступления соучастниками, выбором необходимо оптимального количества соучастников, которые определяют высокую степень сорганизованности соучастников.
Таким образом, основаниями выделения организованной группы можно признать: 1) не стихийное, запланированное создание преступной группы; 2) строго ограниченный круг лиц в преступной группе в пределах необходимых для совершения преступления; 3) жесткое планирование совершения преступления, включающее в себя четкое установление места и времени совершения преступления, четкое определение объекта и предмета посягательства, точное установление путей отхода, мест сокрытия и т. д.; 4) предварительное жесткое распределение функций соучастников до, во время и после совершения преступления, каждый из соучастников по своей инициативе не имеет права выходить за пределы установленных соглашением функций; 5) жесткая дисциплина; 6) отсутствие единства места и времени действия соучастников; 7) умысел и сговор соучастников направлен на совершение одного преступления.
Последний признак свидетельствует о том, что мы здесь сталкиваемся с той же случайной преступностью, но не стихийной, а глубоко организованной. Именно поэтому в организованной группе нет еще устойчивости (отсутствует стойкость субъективных связей, хотя может объективно присутствовать множественность), как и во всех предыдущих разновидностях преступных групп.
Сложность в распознавании организованной группы заключается в том, что она по многим параметрам совпадает и с группой заранее договорившихся лиц, и с элементарным соучастием. Особенно глубоки совпадения с последним. Действительно, организованной группой преступление совершается однократно, соучастники действуют в различное время и в различных местах, каждый соучастник выполняет свойственные ему функции. Все это значительно усложняет отграничение организованной группы от элементарного соучастия. И опереться при размежевании организованной группы и смежных форм соучастия мы можем лишь на указанные специфические признаки организованной группы. Организованная группа отличается от элементарного соучастия основаниями, отраженными в вышеуказанных пунктах 1)-5); а основаниями, предусмотренными пунктами 1)-6) – от преступной группы заранее договорившихся лиц. Высокая степень организации определяется, в частности, тем, что в момент создания организованной группы имеется готовая модель будущего преступления – модель не общего характера, а детализированная достаточно полно. Разумеется, не всегда и не все участники организованной группы во всей полноте представляют модель преступления, однако она всегда существует в сознании инициативной группы соучастников или одного организатора. На этом фоне, похоже, вполне обоснованно Военная коллегия Верховного Суда РФ не признала действия М. и С. совершенными организованной группой,[1149] поскольку там отсутствует запланированное создание преступной группы, жесткое планирование деталей преступления, жесткое сознательное ограничение круга лиц нуждами преступления, жесткое планирование преступления, жесткое распределение ролей, жесткая дисциплина в группе.
Если участник организованной группы и не представляет модели преступления во всех деталях, тем не менее, исходя из детализации его конкретного преступного поведения, он осознает свою принадлежность к организованной группе.
И последним из анализируемой группы отягчающим обстоятельством является преступное сообщество. Преступное сообщество – групповое образование, в котором максимально выражены асоциальные групповые устремления некоторых лиц. Именно его, прежде всего, имеют в виду, когда говорят о борьбе с организованной преступностью; именно оно чаще всего становится недосягаемым в условиях демократического общества. В таком объединении лиц «вырабатываются определенные стойкие организационные формы связи преступников, складывается сплоченное преступное сообщество, целью которого является занятие преступной деятельностью».[1150]
Из вышеизложенного видно, что теория уголовного права давно знает данную форму соучастия, но авторы либо скрывали ее в недрах организованной группы, либо все же выделяли в качестве самостоятельной формы соучастия. Законодатель долгое время отражал преступное сообщество в Особенной части в качестве самостоятельных видов преступлений (бандитизма, заговора и т. п.).
В УК РФ 1996 г. преступное сообщество нашло отражение как наиболее опасная форма соучастия в ч. 4 ст. 35 – «Преступление признается совершенным преступным сообществом (преступной организацией), если оно совершено сплоченной организованной группой (организацией), созданной для совершения тяжких или особо тяжких преступлений, либо объединением организованных групп, созданным в тех же целях». На наш взгляд, данное определение крайне неудовлетворительно.
Первое, что обращает на себя внимание и о чем мы уже говорили при анализе организованной группы, – это стилистические шероховатости приведенного законодательного определения. Указанное главным образом касается тройного употребления термина «совершение», чего не допустил бы ни один грамотный редактор. Истоком данного недоразумения служит само громоздкое название ст. 35 УК – «Совершение преступления группой лиц, группой лиц по предварительному сговору, организованной группой или преступным сообществом (преступной организацией)», что непонятно само по себе. Ведь законодатель в гл. 7 УК выделил соучастие в преступлении, именно его и следовало отражать по тексту закона; в целом законодатель так и поступает – говорит о понятии соучастия (ст. 32 УК), видах соучастников (ст. 33 УК), ответственности соучастников (ст. 34 УК), эксцессе исполнителя (ст. 36 УК). Подобное является единственно правильным, и данную логику оформления законодателю следовало сохранить по всему УК. Однако в ст. 35 УК законодатель уходит от подобного оформления, похоже, по одной причине – из-за сомнений по поводу наименования данных структурных подразделений соучастия. Отсюда ст. 35 УК можно было бы назвать «Формы соучастия», «Групповые преступления», «Преступные группы». В результате появилась бы жесткая формула анализируемого группового объединения – «преступным сообществом признается…».
Не совсем понятно и двойное наименование исследуемой формы соучастия – преступное сообщество (преступная организация), из-за чего указанная категория была лишена терминологической жесткости, законодатель сузил свое поле использования синонимов и вынужден был определять преступное сообщество через организованную группу («сплоченной организованной группой»), что вызывает некоторые вопросы. Главный из них: как соотносятся между собой данные формы соучастия, является ли преступное сообщество организованной группой. Самый легкий ответ – да, но только более опасной разновидностью ее. И когда-то ваш покорный слуга пошел по этому пути, признав преступное сообщество устойчивой организованной группой.[1151] Однако по сегодняшнему размышлению указанный путь оказался тупиковым по многим причинам.
Ведь одним из главных правил любой классификации является абсолютная самостоятельность выделенного класса: А не есть Б. Поэтому сегодня законодатель не способен ответить на вопрос, что же предложил он обществу в ч. 1–4 ст. 35 УК – четкую классификацию абсолютно самостоятельных форм соучастия или взаимно перемешанные категории. Возможно, у кого-то появится искушение представить соотношение разновидностей групповых преступлений как соотношение переплетения в определенной их части (например. у В. Быкова[1152]), но в таком случае общество получит вместо четкого и ясного закона конгломерат предположительных знаний, которым судья будет пользоваться по собственному усмотрению (захочет признать организованную группу группой лиц без предварительного сговора и признает). С таким подходом едва ли следует соглашаться. Да и закону в целом это не соответствует. Сравнение ч. 1 и ч. 2 показывает полную обособленность предусмотренных ими форм соучастия, т. е. группа лиц без предварительного сговора не есть группа с предварительным сговором; то же самое мы видим и при сопоставлении ч. 2 и 3, поскольку группа лиц с предварительным сговором не есть организованная группа. Однако регламентация преступного сообщества в ч. 4 ст. 35 УК предполагает его понимание как разновидности организованной группы, и тогда законодатель должен был либо выделить вторую разновидность ее (класс не может состоять из одного подкласса), либо признать второй разновидностью организованную группу, предусмотренную ч. 3 ст. 35 УК, и в таком случае выделить класс организованных групп, который можно было бы противопоставить отраженным в ч. 1 и 2 ст. 35 УК формам соучастия. Отождествление в значительной степени в законе организованной группы и преступного сообщества привело к абсолютно неприемлемым результатам, о чем речь пойдет ниже. На наш взгляд, преступное сообщество, как и все остальные формы соучастия, должно быть представлено в качестве самостоятельной законодательной категории со своими специфическими признаками.
Второе, с чем сталкивается теория уголовного права, – регламентация законодателем двух разновидностей преступного сообщества: сплоченной организованной группы и объединения организованных групп. Думается, последнее создано законодателем необоснованно. При его рассмотрении возможны два варианта: анализ полного охвата преступным сообществом тех или иных организованных групп, их поглощения и анализ частичного внедрения в преступное сообщество тех или иных организованных групп. Возможны промежуточные варианты, но не в них суть. В первом случае отдельные организованные группы со своими задачами и целями вливаются в преступное сообщество, подчиняются задачам и целям его, соответственно утрачивая свои задачи и цели или откладывая их реализацию на отдаленную перспективу. При этом просто возникает единая сплоченная организация, в которой нет места самостоятельности организованных групп вне целей и задач сообщества. По крайней мере, мы не видим разницы между тем, что преступное сообщество создает свои филиалы в тех или иных городах, и тем, что преступное сообщество охватывает собой уже существующие в тех же городах преступные объединения. Во втором ситуация мало в чем изменяется: та часть организованных групп, которая вошла в преступное сообщество, утрачивает также свою самостоятельность, подчиняясь общим целям и задачам сообщества, и в этой части прежние организованные группы перестают быть самостоятельными организованными группами, создавая преступное сообщество. В другой своей части, не охваченной преступным сообществом, организованные группы сохраняют свою самостоятельность и остаются (если остаются?) организованными группами, поэтому и здесь мы видим и сплоченную организацию, и отдельные организованные группы. Очень похоже на то, что в уголовно-правовом плане выделение второй разновидности преступного сообщества особого смысла не имеет, хотя, наверное, нельзя исключить специального криминалистического или криминологического значения ее, в чем мы не убеждены.
Самостоятельность преступного сообщества с необходимостью требует вычленения специфических признаков его. Поэтому для начала рассмотрим признаки преступного сообщества, выделяемые в законе: 1) признаки организованной группы (устойчивость, объединенность, совершение одного или нескольких преступлений), 2) сплоченность и 3) направленность на совершение тяжких или особо тяжких преступлений.
Указанные признаки организованной группы, по существу, не являются специфическими для преступного сообщества, они скорее объединяют, нежели разъединяют эти формы соучастия. На этом фоне остается пока неясным соотношение устойчивости как признака организованной группы со сплоченностью – признаком преступного сообщества. На тесную связь между данными явлениями уже обращено внимание в теории уголовного права.[1153] Однако некоторые авторы считают устойчивость и сплоченность самостоятельными признаками преступного сообщества.[1154] На наш взгляд, это не так. Устойчивость как признак организованной группы, с одной стороны, свидетельствует об умысле и сговоре на совершение ряда преступлений, на занятие преступной деятельностью, которые возникли до совершения первого из запланированных или предполагаемых преступлений. Именно указанные умысел и сговор, как факторы, отражающие степень стойкости субъективных связей, свидетельствуют о появлении устойчивого, а не случайного, преступного образования. В указанном плане частично правы В. С. Прохоров и И. И. Солодкин, которые признают устойчивостью «результат соглашения между участниками вооруженной группы на осуществление преступной деятельности».[1155] Правы потому, что связывают устойчивость с субъективным элементом – соглашением, но не правы в связи с признанием устойчивости результатом соглашения, поскольку таковое объективизирует устойчивость, смешивает ее со множественностью преступлений. А с другой – в определенной части дублирует основной признак сообщества – сплоченность, поскольку последняя не может существовать без кооперативного поведения как объективной взаимозависимости деятельности участников и особой формы мотивации, обусловленных целями группы и сходством ценностных ориентаций,[1156] которые в преступном сообществе проявляются и через устойчивость. В то же время устойчивость не может существовать без коррупции, без создания внутренних структур безопасности, без жесткой внутренней дисциплины, т. е. без каких-то иных свойств сплоченности, с которыми она тесно связана. За устойчивостью и сплоченностью в ее определенной части скрывается одно и то же явление, различно терминологически оформленное. «Сплоченность, как и устойчивость, – оценочный признак. Его использование законодателем в качестве самостоятельного признака означает, что он отличается от устойчивости, хотя все признаки устойчивости присущи и сплоченности».[1157] Но если это так, то грань между организованной группой и преступным сообществом в этой части стирается, и развести указанные формы соучастия становится все труднее.
Указанное отмечает и А. Г. Корчагин, тем не менее пытаясь по признакам обособить устойчивость и сплоченность. «К числу признаков, характеризующих устойчивость, на наш взгляд, следует отнести: наличие двух или более человек; единый умысел на совершение тяжких или особо тяжких преступлений; относительное постоянство форм и методов преступной деятельности; длительность существования; наличие определенного уровня организации (планирование и тщательная подготовка к совершению преступлений, распределение ролей между членами групп и др.); постоянство состава группы; наличие организатора группы, включая руководителя».[1158] В целом с автором можно согласиться, но некоторые из указанных признаков не являются специфичными для устойчивости; ее как определяющий признак преступного сообщества не характеризуют наличие двух или более лиц, распределение ролей, наличие организатора, поскольку они представляют собой родовые признаки соучастия и поэтому выделять их применительно к преступному сообществу смысла не имеет. То же самое относится и к единому умыслу, но автор смешал два признака (единый умысел и направленность на тяжкие и особо тяжкие преступления), превратил все в один признак и оказался вне зоны критики в связи с полным соответствием подобного закону. На наш взгляд, этого делать не следовало. Во-первых, мы все-таки имеем здесь два признака, один из них объективный (характер преступления, совершаемого в соучастии), а другой субъективный (характер вины). Во-вторых, единый умысел также характеризует соучастие в целом и видовым признаком анализируемой формы соучастия не является, тем более признаком ее признака (устойчивости). В-третьих, следовало критически осмыслить само ограничение существования преступного сообщества только применительно к тяжким и особо тяжким преступлениям. В-четвертых, указанное смешение может превратить все родовые признаки в специфические: наличие двух или более лиц при совершении тяжкого или особо тяжкого преступления, совместность совершения тяжкого или особо тяжкого преступления и т. д., что превратит характер преступления в основополагающий признак анализируемой формы соучастия, чего на самом деле нет. Остальные признаки с определенной коррекцией можно отнести к устойчивости.
Здесь же А. Г. Корчагин выделяет признаки сплоченности: «наличие взаимодействия членов преступного сообщества (преступной организации); распределение обязанностей не только между членами преступного сообщества (организации), но и между группами, входящими в него; подчинение групповой дисциплине, обязательное выполнение указаний руководителя или организатора».[1159] На наш взгляд, автору не удалось обособить сплоченность. Прежде всего, распределение ролей (обязанностей) – общий признак соучастия. При этом А. Г. Корчагин прав в одном: в преступном сообществе существует распределение обязанностей групп, входящих в структуру данной формы соучастия, но даже и в таком случае указанный признак, в конце концов, характеризует высокую степень сорганизованности, которую сам автор относит к устойчивости, т. е. он просто обязан вывести его за пределы сплоченности, поскольку собрался разделить устойчивость и сплоченность. Далее, наличие взаимодействия также характеризует высокую степень сорганизованности, которая отнесена к устойчивости; следовательно, и взаимодействие должно быть отнесено к последней. То же самое можно сказать и о групповой дисциплине, подчинении указаниям организатора, без которых высшая форма сорганизованности невозможна. Мало того, автор допустил существенную ошибку, выделив наряду с организатором еще и руководителя, поскольку уголовное право не знает такого функционера, отдельного от организатора; да и сам А. Г. Корчагин применительно к устойчивости отмечал «наличие организатора группы, включая (выделено нами. – А. К.) руководителя», т. е. признавал руководителя организатором.
На фоне обособления устойчивости и сплоченности странно выглядит поддержка предложенного в теории уголовного права определения преступного сообщества, в котором вообще не используются данные признаки, преступное сообщество отождествляется с организованной группой либо объединением таковых со специфическими целями.[1160] Если устойчивость при таком подходе еще как-то можно привязать к анализируемой форме соучастия, поскольку она отражена в законодательном определении организованной группы, то сплоченность туда никак не попадает, хотя автор настойчиво пытается ввести ее в структуру признаков преступного сообщества.[1161]
Усложняет разграничение смежных форм соучастия и внутренняя противоречивость признания преступным сообществом организованной группы с ее признаком объединенности, тогда как признаком сообщества выступает сплоченность. Попробуем развернуть законодательную фразу «сплоченной организованной группой», введя в нее признаки организованной группы: сплоченная устойчивая заранее объединившаяся группа лиц. Откровенно говоря, нам не удалось разобраться в этом конгломерате, раскрывающем сплоченность через объединенность. Что оно собой представляет – сплоченную объединенность или объединяющую сплоченность. Соотношение указанных признаков довольно сложное, но, похоже, здесь сплоченность как признак более «высокого» ранга включает в себя объединенность в качестве отдельного элемента. Однако, признав вслед за законодателем объединенность признаком организованной группы и выделив ее за пределы сплоченности, мы вынуждены будем констатировать, что объединенность и сплоченность – абсолютно самостоятельные признаки. Вводя же объединенность в сплоченность, мы с необходимостью включаем в нее организованную группу и исключаем законодательное противостояние якобы самостоятельных признаков – сплоченной организованной группы. Данный заколдованный круг, в который попадает толкователь, не может быть разрешен при существующем законодательном определении преступного сообщества.
Хуже обстоит дело с распространением преступного сообщества лишь на тяжкие и особо тяжкие преступления. Во-первых, указанное ограничение в применении необоснованно потому, что формы соучастия распространяются в равной мере на все преступления вне зависимости от их тяжести. Изменение этого правила с необходимостью представляет собой очередную фикцию, которая вводится вопреки реальному положению вещей. Именно поэтому преступное сообщество столь же возможно в преступлениях небольшой или средней тяжести, как и в тяжких или особо тяжких преступлениях. Во-вторых, подобное тем более очевидно, что организованная преступность базируется на преступных сообществах, как правило, не связанных с тяжкими или особо тяжкими преступлениями. В основе своей преступные сообщества возникают на некриминальной, предкриминальной или низко криминальной базе (проституция, бутлегерство, игорный бизнес, наркотики и т. д.) и крайне редко – для совершения тяжких или особо тяжких преступлений (единичны в обществе киллерские организации), в целом совершение тяжких преступлений – это побочная деятельность преступных сообществ, осуществляемая в целях их экономической или физической безопасности. Так с какой организованной преступностью собирается государство бороться путем введения преступного сообщества в УК – с первой или второй разновидностями? Скорее всего, с той и другой, и тогда законодатель просто не имел права ограничивать сферу применения нормы о преступном сообществе только тяжкими и особо тяжкими преступлениями. Вышеизложенное ограничение в применении чревато тем, что практически невозможно квалифицировать преступления.
Выводы: 1) преступное сообщество – наиболее опасная форма групповых объединений; 2) по странной прихоти законодателя наказуемость наиболее опасной формы соучастия оговаривается дополнительными условиями (при совершении тяжких и особо тяжких преступлений), тогда как наименее опасные формы наказываются без каких-либо условий; поскольку существующая законодательная регламентация не позволяет учесть повышенную общественную опасность преступного сообщества, следует исключить ограничение в применении нормы тяжкими и особо тяжкими преступлениями (ч. 4 ст. 35, ст. 210 УК); 3) стилистически законодательное определение преступного сообщества максимально несовершенно; 4) в действующем УК преступное сообщество не обладает практически собственными специфическими признаками, кроме сплоченности, которую еще нужно наполнить материальным содержанием, без чего на нее трудно будет опираться на практике.
Следует согласиться с теми авторами, которые к специфическим признакам преступного сообщества относили сплоченность и устойчивость – «признак сплоченности и устойчивости является специфическим признаком, отличающим преступное сообщество от организованной группы (выделено нами. – А. К.)».[1162] Привлекает в данном определении то, что сплоченность и устойчивость признаны одним признаком, хотя настораживает их терминологическое разъединение.
Представляется, важнейшими признаками анализируемой формы соучастия, определяющими ее сплоченность, выступают устойчивость и в высшей степени согласованность поведения. Первое из них необходимо перенести в определение преступного сообщества из определения организованной группы, потому что именно на нем базируется преступное сообщество, тогда как организованная группа существует без устойчивости. Достаточно привести лишь несколько позиций из существующих в теории уголовного права по пониманию устойчивости, как такая рокировка станет абсолютно обоснованной.
Если обратиться к неглубокой истории, то можно увидеть, что под устойчивостью понимали предварительный сговор и преступные связи между участниками, единство преступных целей, распределение функций между участниками преступного сообщества, предварительное установление объектов и способов преступной деятельности, число запланированных и совершенных преступлений.[1163] Сегодня очевидно, что многие из указанных признаки устойчивости не прошли проверки временем, почти все они в той или иной степени характеризуют в целом соучастие и устойчивость не обособляют. Из этого ряда выпадают предварительное установление способов преступной деятельности, характеризующее высокую степень согласованности, и направленность на множественность преступлений, которые определяют устойчивость. Много позже была высказана и поддержана позиция, согласно которой главной составляющей устойчивости выступает направленность на совершение множества преступлений.[1164] Однако некоторые авторы пытались связать устойчивость с возможностью совершения и одного преступления, требующего длительной подготовки.[1165] Постепенно данная точка зрения стала господствующей, что не является странным на общем фоне нежелания размежевать организованную группу и преступное сообщество, объединения их. Странным это было для П. И. Гришаева и Г. А. Кригера, поскольку они как раз и разделяли организованную группу и преступное сообщество, и высказав указанную точку зрения, они потеряли действенный признак, разделяющий данные формы соучастия.
В новейшей литературе «под устойчивостью следует понимать постоянную или временную преступную деятельность, рассчитанную на неоднократность совершения преступных действий, относительную непрерывность в совершении преступных деяний», опирающиеся на строгую иерархическую структуру, строгую дисциплину и т. п.[1166] Некоторые авторы считают, что устойчивость характеризуется: а) высоким уровнем организации (четкая, жесткая дисциплина, согласованность действий всех участников группы в выполнении воли организатора, беспрекословное подчинение всех членов группы ее лидеру), б) стабильностью (неизменный в течение длительного времени ее функционирования состав участников, общность их взглядов на жизненные ценности, наличие межличностной совместимости, единой социальной ориентации членов группы; не только многократное совершение преступлений, но и совершение одного преступления).[1167] Е. Гришко базирует устойчивость на следующих признаках: «Наличие двух и более человек; единый умысел на совершение тяжких и особо тяжких преступлений; относительное постоянство форм и методов преступной деятельности; длительность существования; наличие определенного уровня организации…; постоянство состава группы; наличие организатора группы, включая руководителя».[1168]
По мнению В. С. Комиссарова, показателями устойчивости являются: «а) высокая степень сорганизованности (здесь и ниже выделено нами. – А. К.) (тщательная разработка планов совершения, как правило, не одного, а ряда преступлений, иерархическая структура и распределение ролей между соучастниками, внутренняя, нередко жесткая дисциплина, активная деятельность организаторов, продуманная система обеспечения орудиями и средствами совершения преступления, нередко наличие системы противодействия различным мерам социального контроля со стороны общества, в том числе и обеспечение безопасности соучастников); б) стабильность костяка группы и ее организационной структуры, которая позволяет соучастникам рассчитывать на взаимную помощь и поддержку друг друга при совершении преступления, облегчает взаимоотношения между членами и выработку методов совместной деятельности; в) наличие своеобразных, индивидуальных по характеру форм и методов деятельности, находящих свое отражение в особой методике определения объектов, способах ведения разведки, специфике способов совершения преступления и поведения членов группы, обеспечения прикрытия, отходов с места совершения преступления и т. д.; г) постоянство форм и методов преступной деятельности, которые нередко являются гарантом надежности успешного совершения преступления, поскольку они сводят до минимума вероятность ошибок участников в случаях непредвиденных ситуаций. О постоянстве могут свидетельствовать также устойчивое распределение обязанностей среди членов группы, использование специальных форм одежды и специальных опознавательных знаков (жетонов, жезлов, повязок) и т. д.».[1169] А. В. Шеслер несколько иначе представляет устойчивость: «1) длительный по времени или интенсивный за короткий промежуток во времени период преступной деятельности группы, складывающийся из значительного числа преступлений (здесь и ниже выделено нами. – А. К.), совершенных участниками группы; 2) сорганизованность участников группы (структурная определенность группы, наличие в ней руководства, системы связи и управления; 3) относительно стабильный состав участников группы; 4) постоянство форм и методов преступной деятельности».[1170]
В целом точки зрения максимально схожи. С одной стороны, изложенные позиции в основе своей характеризуют именно преступное сообщество, точнее, признак устойчивости в нем (и значительное число преступлений, и стабильность состава, и постоянство форм и методов деятельности). С другой стороны, в них заложен другой признак сплоченности, лишь связанный с устойчивостью, но в него не входящий – высокая степень организованности, согласованность.
Ничего не имея против указанных терминов в принципе, считаем употребление их в данном контексте не совсем приемлемым, и вот почему. Законодатель выделяет, как минимум, четыре степени сорганизованности – свойственные группе лиц без предварительного сговора, группе договорившихся лиц, группе объединившихся лиц и группе сплотившихся лиц; в каждой из них своя степень сорганизованности, и все они создают систему ранжированных степеней от наименее опасных до наиболее опасных. Поэтому степень сорганизованности выступает как родовой признак, четыре указанные степени выраженности ее (в том числе и сплоченность) – видовые признаки. И коль скоро в сплоченности, в свою очередь, мы пытаемся выделить ее признаки, то это будет представлять собой уже подвидовой уровень, на который нельзя выводить степень сорганизованности как родовой признак. Отсюда выделенный параллельно с устойчивостью признак сплоченности не следует называть сорганизованностью, его нужно именовать как-то иначе. Дело усложняется тем, что синонимичность сорганизованности в уголовном праве уже значительно исчерпана (сговор, договорившиеся, объединившиеся, сплотившиеся), единственным оставшимся, на наш взгляд, термином является согласованность действий, не исключаю, что именно его следует применять в качестве обозначающего признака сплоченности и высшей степени сорганизованности. Именно данный термин использует при определении устойчивости Пленум Верховного Суда[1171] и, надеемся, не случайно. Разумеется, подобное необходимо сделать при условии, что мы хотим обособить различные категории соучастия на различных уровнях его классификации.
На наш взгляд, наиболее точно отразила соотношение сплоченности и устойчивости Т. В. Шутелова как две стороны одной медали, как внутреннее и внешнее состояние преступного сообщества.[1172] Поскольку мы считаем сплоченность единственным конструирующим признаком преступного сообщества, а устойчивость и согласованность ее характеризуют, позиция Т. В. Шутеловой вполне может быть перенесена на два последних признака. Отсюда, скорее всего, устойчивость представляет собой стремление к постоянному существованию преступной группы.
Согласованность включает в себя различные факторы: а) жесткую конспирацию; б) многоуровневую иерархию руководства и подчинения, при которой низший уровень исполнителей не имеет представления о высших уровнях руководителей; в) жесткую внутреннюю дисциплину; г) продуманную систему обеспечения организации орудиями и средствами совершения преступлений; д) четко определенные цели деятельности, разумеется, речь идет не о тех общих целях (извлечения преступных доходов, систематическое совершение тяжких или особо тяжких преступлений), на которые ориентируется А. Г. Корчагин,[1173] а о реальных тактических целях; е) продуманную систему обеспечения безопасности сообщества (разведку, контрразведку, охранные группы); ж) коррупционные связи и другие. Чем больше объем указанных функций, тем опаснее преступное сообщество. При этом должен существовать набор функций, обязательных для любого преступного сообщества. Думается, все указанные функции являются очень важными. Тем не менее возникает одна проблема. В сплоченности выделены две ее составляющих – устойчивость и согласованность, – без каждой из которых не может быть сплоченности и преступного сообщества; но и каждая из этих составных не может существовать без своих признаков (одного или их совокупности). С устойчивостью более или менее ясно: если нет стремления к постоянному существованию общества, она отсутствует. С согласованностью не все так просто, поскольку она характеризуется массой признаков, из которых нужно создать минимальный набор их, необходимо присущих согласованности. Отсутствие хотя бы одного из них должно влечь исчезновение согласованности и, соответственно, сплоченности и преступного сообщества. На наш взгляд, такими признаками можно признать многоуровневую иерархию, жесткую внутригрупповую дисциплину, продуманную систему обеспечения безопасности, четко определенные цели длительной деятельности – вот та совокупность признаков, без которых согласованность невозможна.
Исходя из сказанного, можно дать простейшее определение анализируемой форме соучастия (виду группового преступления): преступным сообществом признается сплоченная в связи с устойчивостью и согласованностью неоднократной общественно опасной деятельности преступная организация. Из определения видны признаки преступного сообщества: а) устойчивость преступной группы; б) согласованность действий ее участников; в) неоднократность совершаемых преступлений.
От смежных форм соучастия преступное сообщество отличается всеми ими. Так, от элементарного соучастия анализируемая преступная группа отличается и устойчивостью, и сплоченностью, при этом в элементарном соучастии может присутствовать множественность преступлений, но отсутствует устойчивость т. е. нет предварительной договоренности на множественность преступной деятельности. Тем же самым отличается преступная организация и от организованной группы.
Произведенный анализ разновидностей группового соучастия пока оставляет без ответа вопрос об их влиянии на наказание, т. е. что означает признать данные обстоятельства отягчающими. По сути, групповое соучастие представляет собой двуединое явление: с одной стороны, это выполнение различными лицами различных функций с их различной степенью общественной опасности, с другой – это действие всех вместе, в чем и проявляется повышенная опасность соучастия. Такое положение вещей мы считали вполне естественным и отталкивались от него.[1174] Однако, по мнению Р. Р. Галиакбарова, понимание соучастия как «действия всех вместе» абсолютно неприемлемо в настоящее время и размывает границы между различными формами соучастия.[1175] От человека, написавшего множество работ по соучастию, и в основном по групповым преступлениям, странно такое слышать. Во-первых, если исключить из соучастия данную вторую сторону (действие всех вместе, совокупную совместность и т. д.), то в таком случае уголовное право вполне может обойтись только видами соучастников и их функциями, в которых проявляется простейшая совместность. И в таком случае абсолютно излишними становятся исследования видов и форм соучастия, которые и направлены на рассмотрение именно совместных в полном объеме (всех вместе) действий соучастников; соответственно, Р. Р. Галиакбаров должен признать пустопорожней всю свою творческую деятельность. Мы к такому повороту событий не готовы и считаем полезными исследования Р. Р. Галиакбарова в первую очередь потому, что они направлены на анализ совокупной совместной деятельности соучастников. Во-вторых, законодатель совершенно обоснованно разделяет влияние соучастия на наказание на два уровня: путем учета характера и степени участия каждого соучастника в совершенном преступлении (ст. 67 УК) и путем учета значимости характера группового объединения соучастников (ч. 7 ст. 35 УК). Именно при таком понимании сохраняется логика понимания соучастия и его влияния на наказание. В-третьих, действие всех вместе не размывает границы между формами соучастия, а уточняет эти границы через свои степени (степени действия всех вместе различны в элементарном соучастии, в группе лиц без предварительного сговора, в группе лиц по предварительному сговору, в организованной группе и в преступном сообществе; и это также естественно для соучастия, как и то, что завтра снова наступит день).
Отсюда каждый соучастник отвечает за свои действия и вместе с тем отвечает за то, что сделано всеми соучастниками вместе. Иначе все разговоры о борьбе с организованной преступностью так и останутся разговорами. Именно поэтому важно установить степень сорганизованности группового объединения и ответственность каждого участника за его действия в связи с установленной степенью. На первом уровне совместности необходимо учитывать характер и степень участия каждого соучастника, что раскрывается через функции соучастника и через интенсивность (выполнение своих функций более активно, чем было оговорено соучастниками – пособнику заказали для совершения преступления изготовить кинжал, а он изготовил пистолет) или экстенсивность (выполнение различных функций, выход за пределы своих функций) деятельности соучастников.
При этом необходимо помнить о том, что сюда же должна быть перенесена ч. 7 ст. 35 УК, но не в том виде, как она отображена в указанной норме, поскольку подобное лишь в определенной степени дублирует собственно отягчающее обстоятельство, ничего в него практически не добавляя. Для того чтобы положения ч. 7 ст. 35 УК приобрели сущностную самостоятельность и определенность, нужно уточнить цель ее введения. В норме речь идет о том, что совершение преступления указанными в ней формами групповых объединений влечет «более строгое наказание на основании и в пределах, предусмотренных настоящим Кодексом», и в общем это верно настолько, насколько верна аксиома – уголовное право действует на основании и в пределах Уголовного кодекса, т. е. все изложенное носит чрезмерно общий характер. Однако, думается, положения ч. 7 ст. 35 УК введены в ткань закона для того, чтобы сделать предельно ясными границы наказуемости групповых объединений различной степени сорганизованности, а, следовательно, различной степени опасности их. Реализовать данную цель можно путем добавления нормы положением о дифференциации ответственности в зависимости от степени сорганизованности группового объединения. Полностью поддерживая стремление законодателя к формализации назначения наказания, предлагаем ввести количественный критерий подобной дифференциации, например, в коэффициентах к медиане санкции. При этом нужно помнить о следующем: поскольку санкция квалифицированной, например, нормы охватывает три (пока) вида групповых объединений, то половина интервала между минимумом и медианой санкции рассчитана на группу лиц (именно половина интервала, чтобы осталась часть санкции для учета смягчающих и иных отягчающих обстоятельств), медиана санкции рассчитана на группу лиц с предварительным сговором, половина интервала между медианой и максимумом санкции рассчитана на организованную группу. Разумеется, если в норму будет введено еще и преступное сообщество, количественный расчет несколько изменится, но он возможен как и при любом другом расположении групповых объединений в норме.
Сущность и влияние преступного сообщества на наказание изложены здесь лишь потому, что этого требует ст. 63 УК. На самом деле отражение преступного сообщества в качестве отягчающего обстоятельства не столь очевидный факт. Согласно закону создание и (или) участие в преступном сообществе представляет собой самостоятельную разновидность преступления (ч. 1, 2 ст. 210 УК). Отсюда преступление, совершенное преступным сообществом, надлежит квалифицировать по совокупности ст. 210 УК и статьи, отражающей характер преступления, совершенного преступным сообществом, тогда как наличие отягчающего обстоятельства требует квалификации только по той норме Особенной части УК, которая отражает только совершенное преступным сообществом преступление. В такой ситуации возникает естественный вопрос, что же нужно вменять в качестве отягчающего обстоятельства, тем более на фоне существующего в ч. 2 ст. 63 УК запрещения применять отягчающее обстоятельство, если оно отражено в качестве признака вида преступления и того факта, что ст. 210 УК носит также общий характер, как и соответствующее отягчающее обстоятельство (в пределах тех же ограничений, которые предусмотрены ч. 4 ст. 35 и ст. 210 УК). Разумеется, у кого-то возникнет сомнение по данному поводу. Однако мы не видим за пределами создания преступного сообщества и (или) участия в нем какого-либо элемента преступного сообщества, который мог бы быть вменен в качестве отдельного отягчающего обстоятельства; мы не видим различия между вменением преступного сообщества при совершении им преступления и указанной совокупностью преступлений. В этой части мы согласны с мнением Д. С. Дядькина.[1176]
В связи с изложенным появляется естественный вывод о невозможности применения преступного сообщества в качестве отягчающего обстоятельства относительно действующего уголовного законодательства. В соответствии с данным выводом возникает дилемма: либо удалять из закона соответствующее отягчающее обстоятельство и сохранить ст. 210 УК, либо сохранять его и удалять из закона ст. 210 УК. У каждого из этих решений есть свои достоинства и недостатки. Достоинством первого решения является то, что законодатель акцентирует внимание на высокой опасности преступного сообщества как преступного объединения лиц и требует самостоятельного наказания за него, недостатком его выступают ограничение по применению этого группового объединения преступников и некоторые другие факторы.[1177] К достоинствам второго решения следует отнести всеобщность применения отягчающего обстоятельства, а к недостаткам – не соответствующую опасности наказуемость в пределах санкции за преступление, совершенное преступным сообществом. Думается, можно найти решение, объединяющее указанные достоинства и устраняющие недостатки. Оно заключается в уже опробированном и принятом законодателем порядке, когда форма группового объединения признается отягчающим обстоятельством, а в необходимых случаях выносится данное обстоятельство в Особенную часть УК в качестве квалифицирующего. То же самое нужно осуществить и применительно к преступному сообществу: оставить его в качестве отягчающего обстоятельства; исключить из уголовного закона ст. 210; ввести преступное сообщество в качестве самостоятельного квалифицирующего признака по тем видам преступления, где оно представляет наибольшую опасность, с более высокой санкцией, нежели относительно организованной группы. При этом ничто не мешает законодателю создать такие санкции, которые будут максимально приближены к наказанию по совокупности преступлений. Только в таком случае положительные характеристики будут сохранены, а недостатки нивелированы.
В) Особо активная роль в совершении преступления (п. «г» ч. 1 ст. 63 УК).
Пунктом «г» ч. 1 ст. 63 УК в уголовный закон введена новелла: «особо активная роль в совершении преступления», относящаяся полностью к соучастнику преступления. Данного отягчающего обстоятельства не было в УК 1960 г. Первая проблема, которая возникает при рассмотрении анализируемого обстоятельства, заключается в обоснованности его наличия. Ведь в уголовном законе выделены особенности назначения наказания при соучастии (ст. 67 УК), урегулировано влияние группового преступления на наказание (п. «в» ч. 1 ст. 63, ч. 7 ст. 35 УК). Нужно ли на этом фоне вводить еще и указанное отягчающее обстоятельство? Очень похоже на то, что ответ на данный вопрос должен быть утвердительным.
Как уже выше указывалось, особенности влияния группового преступления на наказания отражают значимость второго уровня совместности, действия всех вместе, групповой объединенности; соответственно, особо активная роль отдельного соучастника в таких условиях самостоятельного значения иметь не может.
В ст. 67 УК урегулировано как раз влияние на наказание активности поведения отдельного соучастника: в законе речь идет о назначении наказания на основе учета характера и степени фактического участия лица в совершении преступления. И поскольку само по себе соучастие обладает отрицательными свойствами, оно может быть учтено только в качестве отягчающего обстоятельства. Однако всем известно, что перечень отягчающих обстоятельств закрытый, исчерпывающий; вне перечня обстоятельство не может быть признано отягчающим. Следовательно, в уголовном законе (ст. 63 УК) такое отягчающее обстоятельство должно быть отражено. Именно это и имеется в п. «г» ч. 1 ст. 63 УК – особо активная роль в совершении преступления. Особо активная роль характеризуется либо высокой интенсивностью выполнения своих функций соучастником (например, соучастнику заказали холодное оружие, а он изготовил огнестрельное автоматическое оружие для совершения преступления), либо высокой экстенсивностью поведения соучастника (например, соучастник при совершении преступления выполняет несколько функций – организатора и исполнителя; подстрекателя, пособника и исполнителя и т. д.). Думается, особо активная роль вполне охватывается указанными двумя факторами. Однако при толковании данного обстоятельства возникает еще одна проблема: согласно ч. 1 ст. 67 УК наказание за соучастие назначается с учетом степени фактического участия, под которой как раз и понимается степень интенсивности и экстенсивности соучастия и этих степеней может быть достаточно много, особо активная роль – лишь одна из них; отсюда и любая степень активности в пределах группового преступления требует увеличения наказания; исключением из данного правила является не групповое (элементарное) соучастие. В то же время законодатель объявляет отягчающим обстоятельством только особо активную роль, а иные степени участия таковыми не признаются. Очень похоже, что п. «г» ч. 1 ст. 63 УК входит в определенное противоречие с ч. 1 ст. 67 УК и именно потому должен быть несколько изменен: в качестве отягчающего обстоятельства следует признавать характер и степень активности соучастника при совершении преступления, что войдет в полное соответствие с ч. 1 ст. 67 УК и унифицирует законодательные положения в анализируемом плане.
Г) Привлечение к совершению преступления лиц, которые страдают тяжелыми психическими расстройствами либо находятся в состоянии опьянения, а также лиц, не достигших возраста, с которого наступает уголовная ответственность (п. «д» ч. 1 ст. 63 УК).
В УК 1960 г. имелось похожее отягчающее обстоятельство: подстрекательство несовершеннолетних к совершению преступления или привлечение несовершеннолетних к участию в преступлении (п. 6 ст. 39 УК РСФСР). Уже тогда возникали проблемы обоснованности их регламентации в законе, поскольку на их фоне существовало еще самостоятельное преступление – вовлечение несовершеннолетних в преступную деятельность (ст. 210 УК РСФСР) с соответствующей квалификацией по совокупности преступлений и реальным увеличением наказания в связи с нею. Попытки обосновать наличие существенных различий между отягчающим обстоятельством и самостоятельной нормой Особенной части в литературе[1178] оказались несостоятельными, были подвергнуты критике с соответствующим предложением об исключении данных отягчающих обстоятельств из уголовного закона и оставлении в нем только ст. 210 УК РСФСР.[1179]
Однако в УК 1996 г. законодатель вновь наступил на те же самые грабли: ввел в ст. 63 УК в качестве отягчающего обстоятельства привлечение к совершению преступления лиц, не достигших возраста, с которого наступает уголовная ответственность, и оформил в ст. 150 УК вовлечение несовершеннолетнего в совершение преступления. Однако и применительно к новому закону пытаются обосновать приемлемость анализируемого отягчающего обстоятельства. Так, по мнению В. И. Зубковой, «не следует смешивать "привлечение к совершению преступления" и "вовлечение в преступную деятельность". Во втором случае предполагается наличие со стороны виновного лица неоднократных однородных действий, направленных на достижение результата – вовлечения в преступную деятельность (ст. 150, 151 УК), а при привлечении к совершению преступления достаточно выполнения однократной просьбы о совершении преступления».[1180] С нею согласен и М. Н. Становский.[1181] Думается, нельзя выдавать желаемое за действительное. В действующем уголовном законе, начиная с его первой редакции, в ст. 150 УК речь всегда шла о «вовлечении несовершеннолетнего в совершение преступления». И поскольку законодатель говорит о совершении преступления в единственном числе, ни о какой преступной деятельности, неоднократности однородных действий здесь не может быть речи. Указанное толкование идет вразрез с уголовным кодексом, значит, оно противозаконно. Отсюда должен следовать вывод, что и в п. «д» ч. 1 ст. 63, и в ст. 150 УК говорится о разовом привлечении к совершению преступления или вовлечении в совершение преступления. При этом существенной разницы в толковании терминов «привлечение» и «вовлечение» найти не удается и никогда никому не удавалось. Соответственно, законодатель в анализируемых статьях регламентирует одно и то же поведение.
В теории уголовного права предложено и иное разграничение анализируемых норм. Так, Д. С. Дядькин считает, что первое различие между ними заключается в том, что для вменения ст. 150 УК не обязательно наличие факта совершения несовершеннолетним преступления, тогда как для вменения отягчающего обстоятельства данный факт обязателен[1182] (абсолютно непонятно, на чем базируется данное толкование: в той и другой нормах урегулировано вовлечение несовершеннолетнего в совершение преступление, никаких нюансов поведения в законе не отражено; и если совершение преступления для ст. 150 УК не обязательно, то вовлечение во что объявлено здесь преступлением; вывод: без совершения преступления хотя бы в качестве цели поведения ст. 150 быть не может). Второе различие он видит в том, что «привлеченность (читай: отягчающее обстоятельство. – А. К.) может заключаться в совершении не только преступных, но и каких-то других, не осознаваемых несовершеннолетним как преступные действий»[1183] (во-первых, главным выступает не мнение несовершеннолетнего по поводу совершаемых действий, поскольку малолетний с позиций уголовного закона вообще является невменяемым по возрасту, а сознание вовлекающего; во-вторых, нельзя так грубо нарушать закон и расширять ответственность в условиях, когда закон однозначно говорит о совершении преступления и только преступления). Таким образом, и данная попытка разграничить анализируемые нормы является неудачной.
Можно было бы опереться в их разграничении на то, что в ст. 150 УК законодатель указывает на вовлечение несовершеннолетнего, тогда как в ст. 63 УК – лица, не достигшего возраста уголовной ответственности. Однако подобное еще больше ухудшает ситуацию. Прежде всего, в ст. 63 УК использована очень неопределенная фраза («лица, не достигшие возраста уголовной ответственности»), поскольку указанный возраст будет разным в зависимости от совершенного преступления (до 14, до 16, до 18 лет) и в соответствии с теми или иными наказаниями. Кроме того, в определенной части такими лицами будут признаны малолетние. Соответственно, вовлечение малолетнего будет влечь наказание только в пределах санкции за совершенное преступление, тогда как вовлечение иных несовершеннолетних будет наказано и по совокупности преступлений, т. е. охрана интересов малолетних существенно снижается, чего нельзя допускать.
Изложенное позволяет сделать один вывод, который мы уже однажды предлагали[1184] и вынуждены повторить: привлечение несовершеннолетнего к совершению преступления должно быть исключено из перечня отягчающих обстоятельств; для урегулирования подобной деятельности вполне достаточно ст. 150 УК, которая в полной мере защищает интересы несовершеннолетних и показывает неприемлемость соответствующих действий в отношении них.
Кроме указанного в п. «д» ч. 1 ст. 63 УК введено два отягчающих обстоятельства, которых не было в УК 1960 г.: а) привлечение к совершению преступления лиц, которые страдают тяжелыми психическими расстройствами и б) привлечение к совершению преступления лиц, которые находятся в состоянии опьянения. Под привлечением к совершению преступления понимаются убеждающие действия виновного, под влиянием которых психически больной или пьяный совершает общественно опасные действия; сюда не могут входить физическое или психическое принуждение, поскольку они создают самостоятельное отягчающее обстоятельство (п. «к» ч. 1 ст. 63 УК). Понятие тяжелого психического расстройства в законе не толкуется и не употребляется применительно к психическим заболеваниям, перечисленным в ст. 21 УК, раскрывающей невменяемость, и указанным в главе 15 УК, регламентирующей принудительные меры медицинского характера. Поэтому под тяжелыми психическими расстройствами следует понимать хронические и иные психические заболевания, прежде всего влекущие невменяемость лица. К такому выводу приводит анализ привлечения к совершению преступления лиц, не достигших возраста уголовной ответственности, т. е. не субъектов преступления. Вместе с тем данное отягчающее обстоятельство создает и использование других лиц с хроническими или иными психическими заболеваниями тогда, когда они не создают невменяемости, об этом свидетельствует привлечение к совершению преступления лиц, находящихся в состоянии опьянения, которое по общему правилу не исключает вменяемости и уголовной ответственности (ст. 23 УК). «Состояние опьянения» законодатель не дифференцирует, что дает основание понимать под ним любое опьянение либо наркотическое возбуждение вне зависимости от его тяжести. Совершенно естественно в такой ситуации, что указанные два фактора в любом случае должны отягчать ответственность вовлекающего, тогда как в отношении вовлекаемого возможны два последствия: а) при отсутствии у них осознания содеянного и способности руководить своими поступками они не подлежат уголовной ответственности (опосредованное причинение); б) при наличии у них всего этого они подлежат уголовной ответственности в качестве соучастника (исполнителя или пособника).
Д) Совершение преступления с использованием оружия, боевых припасов, взрывчатых веществ, взрывных или имитирующих их устройств, специально изготовленных технических средств, ядовитых и радиоактивных веществ, лекарственных и иных химико-фармакологических препаратов, а также с применением физического или психического принуждения (п. «к» ч. 1 ст. 63 УК).
Данное отягчающее обстоятельство можно разделить на две группы обстоятельств: а) с применением оружия или иных предметов и б) с применением физического или психического принуждения. При этом классификация осуществлена по основанию характера влияния способа на совершение преступления. Так, если первая группа обстоятельств выделена в связи с тем, что здесь речь идет о способах, которые характеризуют непосредственно самостоятельное преступное действие (способы преступного действия), то вторая группа способов представляет собой способы, опосредованно влияющие на преступное действие, вызывающие к жизни преступное действие (способы-причины преступного действия).
Что касается первой группы обстоятельств, то в УК 1960 г. (п. 9 ст. 39 и в некоторых нормах Особенной части) был отражен общеопасный способ совершения преступления, под которым понимали как способ, создающий угрозу причинения ущерба многим охраняемым законом общественным отношениям.[1185] Несколько конкретизирует данное определение Г. Л. Кригер, по мнению которой под общеопасным способом следует понимать способ, создающий угрозу жизни и здоровью многих граждан, а также способ действия, который может привести к уничтожению значительных материальных ценностей.[1186] По сути, это было господствующим определением. На этом фоне вполне логично теория уголовного права выделяла общественно опасный и общеопасный способы совершения преступления.
В п. «к» ч. 1 ст. 63 УК 1996 г. законодатель, исключив «общеопасный способ» как законодательный термин, ранее применявшийся, сформулировал способы совершения преступления, учитываемые при назначении наказания так, что в одну категорию они не попадают. Нужно отметить, что общеопасный способ, конечно же, сохранился (на него законодатель указывает в ст. 105, 111 УК), однако в ст. 63 УК он скрыт перечнем применяемых при совершении преступления орудий, устройств, веществ: данный способ может быть реализован путем использования некоторого оружия (автоматического и т. д.), боевых припасов, взрывчатых веществ, взрывных устройств, ядовитых и радиоактивных веществ, лекарственных и иных химико-фармакологических препаратов. Основная масса из перечисленных средств действительно может создавать общеопасный способ как отягчающее обстоятельство. В то же время они могут выступать и в качестве общественно опасных способов, когда воздействуют на одно лицо или на узкий объем собственности с осознанием его распространения именно на данное лицо и на данный объем собственности.
Сомнения возникают по вопросу об использовании радиоактивных веществ, но не в связи с его отнесением к общеопасному способу (это бесспорно), а в связи с использованием такового в качестве отягчающего обстоятельства, поскольку незаконное использование радиоактивных материалов вынесено в самостоятельную норму (ст. 220 УК), при наличии которой наказание будет усилено благодаря возникающей квалификации по совокупности. В такой ситуации выделение соответствующего отягчающего обстоятельства просто бессмысленно и противоречит закону (ч. 2 ст. 63 УК 1996 г.).
Понимание и классификацию оружия дал Федеральный закон «Об оружии» от 13 декабря 1996 г., повторять которые здесь не видим необходимости. То же самое следует сказать и о боеприпасах, взрывчатых веществах, взрывных или имитирующих их устройств, лекарственных и иных химико-фармакологических препаратов, понимание которых в достаточной степени раскрыто в Постановлении Пленума Верховного Суда РФ,[1187] что также дублировать нет смысла. Некоторого отдельного внимания заслуживает использование специально изготовленных технических средств. Обычно их толкование исходит из простейшего представления о них как о предметах, используемых в качестве оружия,[1188] как о заменителях оружия. Скорее всего, именно такое понимание и было заложено в законодательное положение. Однако при этом возникает несколько проблем. Во-первых, иногда к таким средствам относят макет пистолета, игрушечный кинжал,[1189] что можно принять с единственной оговоркой: таким предметом может быть реально причинен физический вред; и если с макетом пистолета (например, вылитым из свинца) это вполне приемлемо (его могут использовать как ударное оружие), то с макетом кинжала подобное вообще невозможно (изготовленный из твердых пород хотя бы дерева, он уже не является макетом, но будет кинжалом со всеми его атрибутами,[1190] а изготовленный из мягких материалов макет кинжала никогда не сможет заменить оружие ни в каком качестве). Во-вторых, к таким предметам относят кастеты, нунчаки, кистени, луки, арбалеты,[1191] что едва ли приемлемо, поскольку в данном случае перечислены разновидности реального оружия ударного, дробящего и проникающего воздействия. И то, что они самостоятельно изготовлены, никакого значения в данном случае не имеет. В-третьих, гораздо серьезнее вопрос о применении технических средств, о которых законодатель на момент принятия УК 1996 г. вовсе не думал и проблема которых возникла несколько позже. Речь идет об использовании предметов электромагнитного, светового, теплового, инфразвукового или ультразвукового излучения с выходными параметрами, превышающими установленные в медицине. Данные предметы Федеральным законом от 26 июля 2001 г. № 103-ФЗ, инициатором которого в данной части были мы,[1192] запрещены к обороту на территории России вне зависимости от того, произведены они в России или за ее территорией. Опасность данного оружия максимально высока в связи с возможностью его компактного существования, действия на довольно больших расстояниях, довольно высокой точности направленного действия; непроявляемости его действия вовне, что исключает регистрацию влияния на жертву данного излучения без специальных приборов; очень серьезных последствий применения (от психической нестабильности организма и стимуляции развития различных заболеваний до психических расстройств уровня невменяемости и летального исхода) и трудностей раскрываемости преступлений такого рода. Проблема данного оружия обостряется еще в связи с тем, что приборы такого рода при малых дозах излучения широко применяются в медицине (физиотерапия), что не исключает их перепрофилирования.
Вторая группа обстоятельств, отраженных в п. «к» ч. 1 ст. 63 УК, включает в себя применение физического и психического принуждения для совершения преступления. Вполне понятно стремление законодателя отразить в УК обратную зеркальную сторону известного смягчающего обстоятельства как воздействие на какое-либо лицо для того, чтобы оно совершило преступление. В связи с этим не случайно соответствующее смягчающее обстоятельство было выделено нами как субъективная характеристика виновного, тогда как в данном случае отягчающее обстоятельство выделяется как объективный признак – способ воздействия на какое-либо лицо. В целом механизм влияния анализируемых способов уже был отражен при анализе соответствующего смягчающего обстоятельства. Здесь же мы обратим внимание на следующий факт. На первый взгляд в определенной части сливаются применение оружия или других предметов и физическое или психическое принуждение, поскольку возникновение последних довольно часто связано с первыми (принуждение как воздействие оружием). Однако необходимо помнить, что оружие и иные предметы признаны отягчающими обстоятельствами только в том случае, если они применяются для совершения преступления, а не в целях принуждения для совершения преступления. Оружие, применяемое для принуждения, не входит в структуру анализируемого отягчающего обстоятельства, оно создает собственно физическое или психическое принуждение и входит в структуру последнего.
Е) Совершение преступления в условиях чрезвычайного положения, стихийного или иного общественного бедствия, а также при массовых беспорядках (п. «л» ч. 1 ст. 63 УК).
В УК 1960 г. в качестве отягчающего обстоятельства выступало совершение преступления с использованием условий общественного бедствия (п. 8 ст. 39), под которыми понимали пожары, наводнения, обвалы, землетрясения и другие чрезвычайные обстоятельства,[1193] событие общественной жизни или явление природы, ставящее в опасность жизнь, здоровье и имущество многих людей: война, землетрясение, наводнение, пожар, эпидемия, авария, крушение и т. д..[1194] Оба эти определения в целом верны, хотя одно из них носит более общий характер, другое – более конкретизированный.
Сохранена сущность, но несколько иначе терминологически оформлено отягчающее обстоятельство в п. «л» ч. 1 ст. 63 УК 1996 г.: «Совершение преступления в условиях чрезвычайного положения, стихийного или иного общественного бедствия, а также при массовых беспорядках». При этом в УК выделены в качестве самостоятельных отягчающих обстоятельств совершение преступления в условиях чрезвычайного положения, совершение преступлений в условиях общественного бедствия (в его стихийном или ином проявлении) и совершение преступления при массовых беспорядках.[1195] Похвально стремление законодателя хоть в какой-то степени уйти от общих формулировок и конкретизировать проявления общественного бедствия. Удалось ли это ему? Под чрезвычайным положением понимается вводимый органами власти в связи с определенными обстоятельствами (попытками изменения строя, захвата власти, вооруженного мятежа, чрезвычайных ситуаций природного или техногенного характера и т. д.) особый режим управления.[1196] Из этого определения следует, что чрезвычайное положение лишь основывается на ситуациях общественного бедствия, лишь констатирует их наличие и регламентирует социальные меры по сокращению последствий данных ситуаций. Вполне понятно, что на одном уровне классификации чрезвычайное положение и общественное бедствие как условия возникновения отягчающих обстоятельств находиться не могут. Мало того, Д. С. Дядькин совершенно справедливо отмечает, что общественное бедствие может выступать в качестве условия возникновения отягчающего обстоятельства и тогда, когда чрезвычайное положение не вводится на самой территории.[1197] И это вполне очевидный факт, из которого следует один вывод: условием возникновения отягчающего обстоятельства является не чрезвычайное положение, которое может быть объявлено или не объявлено, а ситуации общественного бедствия вне зависимости от наличия чрезвычайного положения. Именно поэтому упоминание в законе на чрезвычайное положение как самостоятельный фактор, подталкивающий возникновение отягчающего обстоятельства, является излишним и должно быть исключено.
Что касается параллельного существования наряду с общественным бедствием еще и массовых беспорядков как самостоятельного условия возникновения отягчающего обстоятельства, то здесь не все так просто. С одной стороны, массовые беспорядки настолько серьезно разрушают инфраструктуру проживания населения, что их впору относить к общественному бедствию. Но с другой стороны, само население определенной своей частью участвует в массовых беспорядках, и признавать его жертвой массовых беспорядков, что свойственно общественному бедствию, малоприемлемо. Именно поэтому выделение в законе массовых беспорядков в качестве самостоятельного условия возникновения отягчающего обстоятельства следует поддержать.
При обращении к формулировке анализируемого отягчающего обстоятельства всплывает еще одна общая проблема. Из сопоставления формулировок УК 1960 г. и УК 1996 г. видно некоторое изменение подхода: если ранее применялась фраза «с использованием условий общественного бедствия» (п. 8 ст. 39 УК 1960 г.), то сейчас законодатель вводит несколько иную: «в условиях стихийного или иного общественного бедствия». Исключение из закона термина «с использованием» общественного бедствия Д. С. Дядькин считает существенным недостатком, присоединяется к мнению О. А. Мясникова о возможном объективном вменении в такой ситуации[1198] и предлагает включить в формулировку анализируемого отягчающего обстоятельства термин «с использованием». С данным предложением согласиться нельзя, поскольку «термин „с использованием“ условий общественного бедствия несколько сужает рамки уголовной ответственности, так как в таких случаях повышенная ответственность определяется лишь при наличии прямого умысла преступника на совершение преступления с использованием условий общественного бедствия… Более опасной становится деятельность преступника не только при использовании, но и при игнорировании факта наличия условий общественного бедствия, если данное обстоятельство охватывалось его сознанием».[1199] Как видим, дискуссии уже не один десяток лет, и Д. С. Дядькин «наступил на те же грабли». Именно поэтому законодатель поступил обоснованно, отказавшись в анализируемом случае от данного термина. Д. С. Дядькин прав лишь в одном – сегодняшнее положение вещей в анализируемом отягчающем обстоятельстве может привести к объективному вменению. Однако для решения этой проблемы совершенно не обязательно вводить в закон спорный термин; вполне достаточно указать в законе на заведомость совершения преступления лицом в условиях общественного бедствия,[1200] что исключит объективное вменение.
Условия общественного бедствия в законе разделены на две группы: стихийного общественного бедствия и иного общественного бедствия. Вполне понятны причины такого разделения: законодатель уточнил причины возникновения общественного бедствия: одни из них связаны с природными катаклизмами, другие же с собственно социальным развитием. Однако при этом несколько смущает несовпадение терминологии в различных законодательных актах: если в Уголовном кодексе речь идет о стихийном и ином общественном бедствии, то в указанном Федеральном конституционном законе говорится о ситуациях природного и техногенного характера, а равно о некоторых социальных явлениях (вооруженном мятеже, например). Очевидно, что данный Федеральный закон был издан позже Уголовного кодекса и сопоставление юридической терминологии должно было стать его заботой. Так ли это? Во-первых, проблема использования терминов «стихийное» или «природное» общественное бедствие должно быть разрешено в пользу «природного», поскольку термин «стихийное» носит двойственный смысл (как стихия – аналог природы и как стихийно, случайно), что не украшает уголовное законодательство. Во-вторых, в Федеральном законе более конкретизированы иные общественные бедствия, лежащие за пределами природных – это явления техногенного характера, чего в уголовном законе нет, но позитивность их выделения трудно переоценить. В-третьих, Федеральный закон выделяет еще третью разновидность, не называя ее, но перечисляя соответствующие факторы (попытки захвата власти, вооруженный мятеж и т. д.), которые вполне можно назвать политическими и которых нет в Уголовном кодексе. Из сказанного следует, что формирование анализируемого обстоятельства в уголовном законе оставляет желать лучшего. На наш взгляд, общественные бедствия должны быть сгруппированы в Уголовном кодексе несколько иначе: общественные бедствия природного, техногенного и политического характера.
Под массовыми беспорядками понимаются нарушения значительной массой людей (толпой) общественного порядка и общественной безопасности, выражающиеся в погромах, поджогах, насилии и т. п. и влекущие возникновение неконтролируемой органами власти ситуации в течение определенного промежутка времени,[1201] что в целом является точным.
Вполне понятна и особая опасность деяния, характерная для данного отягчающего обстоятельства, поскольку лицо преднамеренно использует особо тяжкую обстановку, при которой требуется как никогда строжайшее соблюдение порядка, дисциплины, поддержка и оказание взаимной помощи.[1202] При этом мы не готовы согласиться только с термином «преднамеренно», что очень похоже на прямой умысел и что мы считаем явно недостаточным для вменения данного отягчающего обстоятельства.
Подводя итог изложенному, считаем, что анализируемое отягчающее обстоятельство должно быть сформулировано в ст. 63 УК несколько иначе: «Совершение преступления заведомо для виновного в условиях природного, техногенного или политического общественного бедствия либо при массовых беспорядках».
Ж) Совершение преступления с использованием форменной одежды или документов представителя власти (п. «н» ч. 1 ст. 63 УК).
Относительно новым является и обстоятельство, предусмотренное п. «н» ч. 1 ст. 63 УК, поскольку законодатель перенес в перечень отягчающих обстоятельств одну из форм обмана, традиционно отражаемую при толковании мошенничества: совершение преступления с использованием форменной одежды или документов представителя власти. Очевидно, что здесь речь идет о фальсификации виновным замещения узкого круга должностных лиц – только представителей власти, толкование которых традиционно производилось применительно к злоупотреблению служебным положением (ст. 170 УК 1960 г.), в новом УК – должностными полномочиями (ст. 285 УК 1996 г.) и применению насилия в отношении представителя власти (ст. 318 УК). Однако отягчающим обстоятельством признается фальсификация форменной одежды и документов не всех представителей власти, а только тех из них, которые призваны влиять на широкие слои населения и которым население обязано подчиняться и доверять. Именно на использовании данного доверия и базирует свои действия преступник. В результате этого он посягает на еще один объект – авторитет государственной власти.[1203] Фальсификация замещения других должностей отягчающим обстоятельством не является.
Мало того, следует помнить о том, что иногда обман в форме одежды или в документах представителей власти урегулирован в законе в качестве конструирующего признака преступления (например, мошенничество). В таких случаях он не может выступать как отягчающее обстоятельство. Именно об этом говорится в ч. 2 ст. 63 УК.
3.2.2.2. Отягчающие обстоятельства, характеризующие личность виновного
А) К данной группе обстоятельств нами, прежде всего, отнесен рецидив преступлений (п. «а» ч. 1 ст. 63 УК).
Рецидив отнесен к обстоятельствам, характеризующим личность виновного, многими авторами. Так, по мнению В. И. Зубковой, неоднократность и рецидив «свидетельствуют о более значительной опасности виновного, упорно не желающего вести законопослушный образ жизни даже после применения к нему мер уголовно-правового характера».[1204] К отягчающим обстоятельствам, влияющим на общественную опасность личности виновного, относит рецидив и Д. С. Дядькин.[1205] Это совершенно верная позиция. Именно такое отношение к рецидиву и позволило нам выделить объективную и субъективную стороны множественности преступлений, относя к последней повторность и рецидив.
О рецидиве в данной работе сказано уже много. Очевидно, что рецидив по своему значению выходит за пределы обычных отягчающих обстоятельств, поскольку характеризует только множественность преступлений. Он должен выступать как своего рода исключительное обстоятельство с обратным (отягчающим) действием в связи с заложенной в нем той или иной степенью неисправимости лица, совершающего несколько преступлений. Вот эта жесткая соотносимость рецидива с наиболее опасным преступным поведением должна влиять на его оценку при назначении наказания. Отсюда, на наш взгляд, рецидив не может быть применен в качестве простого отягчающего обстоятельства, присущего общим началам назначения наказания в пределах санкции последнего из совершенных преступления, и требует специальной оценки, попытки которой были предприняты в специальных правилах назначения наказания действующего закона, но не очень удачно. Его отражение в ст. 63 УК можно обосновать только тем, что закон признает рецидив отягчающим обстоятельством, требующим обязательного ужесточения наказания. Хотя В. И. Зубкова считает, что закон предоставляет право суду в зависимости от характера первых преступлений не признавать это обстоятельство отягчающим.[1206] Нам не удалось найти в действующем уголовном законе указанного положения. Скорее всего, автор перепутала действующий закон с п. 1 ст. 39 УК 1960 г., где такое право суду было предоставлено. Что же касается ограничения рецидива тяжестью преступления, отраженного в законе (ч. 4 ст. 18 УК), то, во-первых, это касается не только первых преступлений, но и последующих преступлений, а, во-вторых, такое исключение из рецидива признаны нами несостоятельными. Все остальное о рецидиве читатель уже знает из предыдущего материала.
Здесь же возникла еще одна проблема в связи с тем, что законодатель Федеральным Законом от 8 декабря 2003 г. необдуманно исключил из уголовного кодекса вообще, в том числе – из п. «а» ч. 1 ст. 63 УК неоднократность. Данный шаг законодателя привел к катастрофическому положению в судебной практике, из которого она достойно выбраться не может до сих пор. Не спасло в этом плане судебную практику и последнее на сегодняшний день Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 3 апреля 2008 г. № 4 «О внесении изменения в постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 27 января 1999 г. № 1 «О судебной практике по делам об убийстве (ст. 105 УК)», анализ которого был предложен выше. Учитывая, что решения Верховного Суда всегда носят и должны носить подзаконный характер, данное постановление можно охарактеризовать как малообоснованную попытку незаконного внедрения в уголовный кодекс законом исключенной неоднократности. Именно поэтому необходимо вернуть в п. «а» ч. 1 ст. 63 УК повторность в качестве отягчающего обстоятельства, характеризующего личность виновного. Только на его основе можно построить серьезное изменение наказуемости совокупности преступлений. Все о повторности читатель уже прочел выше.
Повторность, как и рецидив, требует отдельной специальной оценки за пределами санкции, поскольку это связано с повышенной опасностью виновного, совершившего несколько преступлений, характеризующейся определенной степенью вероятности неисправимости лица. Как правило, наказуемость повторности и рецидива оформляется в ст. 68–70 УК, если она касается повышения наказания в пределах одного вида наказания, В случаях же необходимого повышения наказуемости за пределы максимального вида наказания, отраженного в санкции соответствующего вида преступления, они должны создавать квалифицирующее обстоятельство данного вида преступления. Например, в ч. 2 ст. 105 УК должна быть отражена повторность в качестве квалифицирующего обстоятельства с наказуемостью до пожизненного лишения свободы, а в ч. 3 ст. 105 УК – рецидив в качестве квалифицирующего обстоятельства с наказуемостью до пожизненного лишения свободы или смертной казни.
Б) Совершение преступления по мотиву национальной, расовой, религиозной ненависти или вражды, из мести за правомерные действия других лиц, а также с целью скрыть другое преступление или облегчить его совершение (п. «е» ч. 1 ст. 63 УК).
В УК 1960 г. определенная мотивация преступления признавалась отягчающим обстоятельством: совершение преступления из корыстных мотивов или иных низменных побуждений (п. 3 ст. 39). В ст. 63 УК 1996 г. отягчающее обстоятельство изложено несколько иначе: «совершение преступления по мотиву национальной, расовой, религиозной ненависти или вражды, из мести за правомерные действия других лиц, а также с целью скрыть другое преступление или облегчить его совершение». Таким образом, в уголовном законе отражены в качестве отягчающих обстоятельств не только определенные мотивы, но и некоторые цели.
Действующий закон свидетельствует, что из перечня отягчающих обстоятельств исключены такие мотивы, как корыстные и иные низменные побуждения. Причины подобного не очень ясны. Еще в теоретической модели Уголовного кодекса они присутствовали в качестве отягчающих обстоятельств.[1207] Но уже в Модельном кодексе они отсутствуют как таковые.[1208] В новой литературе объяснений этому нам найти не удалось. Скорее всего, указанное связано с вхождением России в новый социальный строй, в котором нажива (соответственно, корысть) является основным социальным двигателем. И признание корысти отягчающим обстоятельством ведет к подрыву основ данного строя. Но дело даже не в этом. На наш взгляд, в основе своей корысть как стремление к обладанию вещами реального мира является действительно нормой человеческого поведения. Отсюда данный доминирующий мотив не может быть отягчающим (то есть деформированным) мотивом. В редких случаях его наличия в качестве деформированного мотива как мотива выбора преступного поведения, а не поведения вообще, он может быть отражен в Особенной части в качестве квалифицирующего признака,[1209] хотя едва ли сегодня при регламентации корыстных побуждений в качестве квалифицирующего обстоятельства законодатель осмысливает доминирующий или деформированный характер данного обстоятельства (например, в п. «з» ч. 2 ст. 105 УК). Но и в таком случае в Общей части закона он также должен быть отражен, чтобы был очевиден его отягчающий, деформированный характер. Именно поэтому корысть как причина выбора асоциального поведения (наглядным примером служит убийство по найму, совершаемое, как правило, с корыстным мотивом) должна быть отражена в качестве отягчающего обстоятельства, т. е. возвращена в Уголовный кодекс.
Иные низменные мотивы, на наш взгляд, совершенно обоснованно выведены за пределы перечня отягчающих обстоятельств в связи с их чрезмерно оценочным характером, который позволял отнести к таковым многое из того, что относить не следовало.
Мотивами, отягчающими наказание лица в соответствии с действующим законом, являются национальная, расовая, религиозная ненависть или вражда. Под ненавистью понимается эмоциональное состояние человека, выражающее крайнюю степень неприятия какого-то другого лица. Вражда представляет собой состояние противостояния между различными социальными группами или отдельными лицами. Причины ненависти или вражды также указаны законом: в силу национальной, расовой, религиозной принадлежности. Нужно признать, что сегодня стремление к национальной, расовой или религиозной обособленности остается достаточно мощной силой, характеризующей человечество (даже в социально благополучной Канаде множество лиц требуют разделения французской и английской ее частей), отсюда оно является и чертой отдельного человека, а стремление к обособлению довольно часто влечет за собой раздражение, а то и ненависть к представителям противоположной группы. Мы это видим постоянно применительно к мусульманам, стремившимся завоевать весь мир и покорить другие конфессии, мы это видим в противостоянии католиков и протестантов (например, в Ирландии они совсем недавно пытаются найти общий язык, но у них это не очень получается), мы это видим и относительно языковых различий (фламандцы и валлоны в Бельгии). А что в таких случаях говорить о странах Африки или Азии. Поэтому данные характеристики человечества, пожалуй, являются сегодня даже более естественными для него, чем иные низменные побуждения. Все это влечет за собой абсолютную невозможность изменения ситуации уголовно-правовыми методами. Ведь целями наказания выступают исправление виновного и предупреждение преступлений. И как можно наказанием исправить языковой барьер или барьер вероисповедания, тогда как данные барьеры и возводят заинтересованные лица лишь с единственной целью – доказать истинность только нашего бога и не истинность иного, доказать приемлемость только нашего вероисповедания и неприемлемость другого, доказать неприемлемость именно данного языка в качестве государственного и приемлемость только нашего и т. д.? Соответственно, не стоит обольщать себя и идеями предупреждения поведения, направленного на подтверждение или ликвидацию указанных и других барьеров. Введение данного отягчающего обстоятельства, скорее всего, дань международным нормам, объявляющим равенство всех наций, рас, вероисповеданий, которые «трещат по швам», например в Косово. Двойная мораль, двойственная политика никогда не позволяли и едва ли позволят в обозримом будущем достичь золотого века равенства всех. Таковое станет возможным только тогда, когда все Земляне станут верить в одного бога или не верить в него вообще, когда будет на всей земле один государственный язык, когда не будет бедных и супербогатых наций и т. д. Пока же все это фантом. Стоит ли государству ставить перед собой фантомные идеи исправления фанатиков религии, языка и нации? На наш взгляд, нет, это на сегодняшний день пустопорожнее занятие (если человек во имя идеи готов жертвовать своей жизнью, что могут для него означать увещевания государства по поводу его сверхверы). Именно с этих позиций нам представляется малообоснованным введение анализируемых характеристик личности в качестве отягчающего обстоятельства.
Повышают ли анализируемые мотивы общественную опасность личности виновного? С нашей точки зрения (атеиста, интернационалиста, пацифиста и т. д.), разумеется, да. С точки зрения нормального государства без двойной морали тоже ответ должен быть таким же. Есть ли такие государства? Пока их не видно. Могут ли быть такие государства? Не уверены, хотя бы потому, что государство просто обязано защищать себя, свои интересы, свою территорию, свое население и проводить политику именно в этом направлении, невзирая на то, насколько нравится это соседним и не очень государствам. Соответственно, государство защищает и господствующую религию (ваххабизм привносит терроризм на Кавказ и не только и вместе с тем является господствующей религией Саудовской Аравии), и господствующий язык, и свою нацию.
В анализируемой норме можно признать оправданным признание мести за правомерные действия других лиц отягчающим обстоятельством. Под правомерным поведением может пониматься любая законная деятельность любого человека, которая по каким-то причинам не нравится другому лицу. В результате виновный стремится отомстить за подлинную или мнимую обиду.[1210]
Однако здесь возникает проблема соотношения данного обстоятельства с предусмотренным п. «ж» ч. 1 ст. 63 УК совершением преступления в отношении определенных лиц в связи с выполнением теми или иными лицами служебного или общественного долга. На наш взгляд, эти два обстоятельства в определенной степени совпадают. Во-первых, объективно правомерное поведение включает в себя в качестве определенной части выполнение лицами служебного или общественного долга, т. е. последнее вполне можно признать правомерными действиями. Во-вторых, субъективно мотивы при выполнении лицом служебного или общественного долга выражены более широко, нежели мотив мести за правомерное поведение, однако месть входит и в данную более широкую мотивацию. В-третьих, совершение преступления из мести в связи с выполнением лицом служебного или общественного долга может составлять и первое, и второе отягчающие обстоятельства. В результате общество получило два обстоятельства, сопоставление которых лежит за рамками здравого смысла, поскольку одно и то же обстоятельство выступает по отношению к другому одновременно и как часть к целому, и как целое к части; подобного смешения понятий в уголовном праве автору встречать не приходилось. О неприемлемости подобного в литературе уже было указано, поскольку становится возможным двойной учет одного и того же обстоятельства.[1211] Выход из создавшейся ситуации может быть один – «слить» в одно указанные два отягчающих обстоятельства: объединить мотив (то есть не указывать его в норме) и объективные признаки (то есть признать таковым правомерное поведение).[1212] При этом может возникнуть сомнение, что не все мотивы оказываются значимыми в связи с правомерным поведением, однако и относительно выполнения служебного или общественного долга не все мотивы в равной степени значимы. Тем не менее законодатель мотивы не выделяет и правильно делает, поскольку и так очевидно, что, например, из ревности подобные преступления не совершаются.
Мало того, в данной ситуации возникает резонный вопрос, почему специально выделено в качестве отягчающего обстоятельства совершение преступления в связи с выполнением лицом своего служебного или общественного долга? Такая деятельность с социальных позиций более значима, чем правомерная деятельность иных граждан, или все-таки нет? Очевидно, что основная часть материального благополучия общества (в том числе и валового продукта) создается руками производителей, менеджеров, инженеров, а не должностных лиц или общественных деятелей. Очевидно и другое: если мы признаем общественный договор как основу существования современного социума, его демократической направленности, то должностные лица и общественные деятели являются лишь нанятыми обществом (через государя,[1213] президента и т. п.) управленцами, которые должны действовать в согласовании с насущными требованиями общества. На этой основе они должны быть равными (а не первыми) среди равных. Соответственно, ценность должностного лица или общественного деятеля не должна превышать ценности любого производителя материальных благ в обществе. Отсюда и степень их социальной защиты не должна превышать степени социальной защиты иных членов общества (разумеется, за исключением лиц, преступивших закон). Именно поэтому слияние анализируемых двух отягчающих обстоятельств в одно является социально обоснованным, что не лишний раз подтвердит конституционный постулат равенства всех перед законом.
Вполне естественно при таком слиянии не следует забывать, что мотивированное противоправное поведение против правомерно действующих лиц может быть направлено не только против самих этих лиц, но и против их ближайших родственников, что также должно быть отражено в данном положении закона.
Совершение преступления с целью скрыть другое преступление или облегчить его совершение как отягчающее обстоятельство является новым только в плане его отражения в перечне отягчающих обстоятельств, в целом же оно было известно уголовному праву как квалифицирующий признак и ранее (п. «е» ст. 102 УК 1960 г.). Отражено оно и в действующем уголовном законе (п. «к» ч. 2 ст. 105 УК), поэтому введение данного обстоятельства в ст. 63 УК 1996 г. следует признать оправданным с позиций унификации отягчающих обстоятельств, отраженных в Общей и Особенной частях УК. При этом возникает лишь одно сомнение: оправданно ли оно введено в закон на фоне существующих повторности и рецидива как отягчающих обстоятельств. Ведь речь здесь идет о реальной или возможной множественности преступлений (совершение нового преступления с целью скрыть другое преступление, совершение преступления с целью облегчить совершение другого преступления). Если множественность реальная, то применяется совокупность преступлений. Если множественность носит вероятностный характер, то наличие или отсутствие объективных признаков множественности преступлений зависит от того, какой стадии достигло готовящееся преступление (достигло значимых для уголовной ответственности стадий – имеется совокупность, не достигло – совокупности нет). Однако применение совокупности еще не означает учета анализируемого отягчающего обстоятельства, поскольку сущность его составляет предусмотренная законом особая цель (либо скрыть преступление, либо облегчить его совершение). Но из предыдущего материала видно, что цель является важнейшей составной частью повторности и рецидива, одной из образующих их элементов. В соответствии с таким подходом опасность повторности и рецидива в полной мере зависит от антисоциальности цели: чем больше социально деформирована цель поведения виновного, тем опаснее повторность и рецидив, тем опаснее субъективная сторона множественности преступлений. Отсюда параллельное существование в качестве отягчающих обстоятельств, с одной стороны, повторности и рецидива, а с другой стороны – анализируемых целей считаем необоснованным. Соответственно, данное отягчающее обстоятельство необходимо из уголовного закона удалить. Разумеется, его нужно удалять и из Особенной части УК как квалифицирующее обстоятельство.
На основе сказанного анализируемое отягчающее обстоятельство можно сформулировать следующим образом: «Совершение преступления в отношении другого человека или его близких в связи с мотивами неприятия его правомерного поведения».
В) Совершение преступления в отношении женщины, заведомо для виновного находящейся в состоянии беременности, а также малолетнего, другого беззащитного или беспомощного лица либо лица, находящегося в зависимости от виновного (п. «з» ч. 1 ст. 63 УК).
Социальная обоснованность данного отягчающего обстоятельства не вызывает никаких сомнений, поскольку публичность уголовного права, взятие государством на себя обязанности по защите, прежде всего, своих граждан, требуют преобладающего внимания государства к наиболее незащищенным слоям населения. Именно они и перечислены в анализируемом пункте ст. 63 УК.
Не изменилась сущность данного обстоятельства, изложенного в п. «з» ч. 1 ст. 63 УК 1996 г. по сравнению с п. 5 ст. 39 УК 1960 г.; законодатель лишь несколько иначе подходит к его оформлению. А) Если в УК 1960 г. речь шла о беспомощных лицах, под которыми понимались, в частности, и беременные женщины, то в новом УК совершение преступления в отношении беременных женщин выделяется в самостоятельный признак. Это оправданно, потому что защита беременных – не только, да и не столько защита беспомощных лиц, у которых снижена способность к самозащите, сколько охрана производящей способности человечества, охрана Матери. Вместе с тем законодатель ставит и ограничения в охране беременных женщин – совершение преступления в отношении их признается отягчающим лишь при осознании виновным факта беременности. По другим же состояниям – малолетства, беззащитности, беспомощности – подобного ограничения закон не ставит, тогда как в некоторых пограничных случаях их наличие не более очевидно (например, лицу 13 или 14 лет). Становится непонятным, почему в последних состояниях достаточно объективного их наличия для признания совершения преступления с отягчающим обстоятельством, а для беременной женщины самого факта беременности недостаточно, нужна еще заведомость виновного к этому факту. Думается, более правильным было бы распространение заведомости на все указанные законом состояния.[1214] Б) Наряду с беспомощным лицом закон выделяет еще беззащитных лиц, под которыми понимаются лица, не способные защититься от агрессивного поведения (например, физически слабые лица), в отличие от беспомощных, для жизнеобеспечения которых нужна посторонняя помощь (инвалиды, больные, престарелые). Именно поэтому и термин «престарелые» исключен новым законом, поскольку он охватывается термином «беспомощное состояние». В) Ранее существовавшая фраза «в материальной, служебной или иной зависимости» обоснованно заменена термином «в зависимости», сущность которого уже устоялась.
Анализ беспомощного и беззащитного состояния довольно полно изложен во многих работах, к которым мы и отсылаем читателя.[1215]
Совершение преступления в отношении лица, находящегося в зависимости от виновного, как отягчающее обстоятельство распространяется на различные разновидности зависимости: материальную, служебную, иную. Данное отягчающее обстоятельство является противоположностью раскрытому выше смягчающему обстоятельству. Однако и в том, и в другом речь идет о зависимом положении лица: либо преступника, либо жертвы. Данное состояние было уже проанализировано.
Г) Совершение преступления с особой жестокостью, садизмом, издевательством, а также мучениями для потерпевшего (п. «и» ч. 1 ст. 63 УК).
В п. «и» ч. 1 ст. 63 УК 1996 г. предусмотрено отягчающее обстоятельство «совершение преступления с особой жестокостью, садизмом, издевательством, а также мучениями для потерпевшего». Подобное обстоятельство было предусмотрено и п. 7 ст. 39 УК 1960 г.: «совершение преступления с особой жестокостью или издевательством над потерпевшим». При этом под особой жестокостью понимали такие способы и средства, «при которых потерпевшему причиняются особые мучения или страдания путем пыток, истязаний, нанесения большого числа ран, применение мучительно действующего яда, огня, кислоты», а также «в использовании беспомощного положения потерпевшего, воспрепятствовании оказанию помощи потерпевшему после нанесения смертельных ранений, в глумлении над трупом», а равно «надругательство над чувствами близких потерпевшему лиц, на глазах которых совершается преступление».[1216] Примерно так же определяет особую жестокость и Н. А. Беляев.[1217] Однако некоторая схожесть толкования не исключила главного отличия в определениях особой жестокости, выделенных теорией уголовного права. Дело в том, что одна группа авторов объективизировала особую жестокость, акцентировала внимание при ее толковании на способах и средствах и иных объективных признаках. Особенно наглядно проявилось это у СВ. Бородина, который прямо отнес особую жестокость к объективным свойствам преступления.[1218] Другая группа авторов делала упор на то, что анализируемое обстоятельство главным образом является субъективным свойством: «Особая жестокость и издевательство над потерпевшим (п. 7 ст. 39 УК) при совершении преступления свидетельствуют о крайне отрицательных моральных качествах преступника, о его бесчеловечности и цинизме, повышенной общественной опасности как преступника, так и совершенного им преступления… Жестокость – признак, характеризующий субъективное отношение преступника к своим действиям и результатам этих действий».[1219] К этой позиции присоединился М. Н. Становский: «Особая жестокость – обстоятельство, характеризующее субъективное отношение преступника к своим действиям и результатам этих действий. Поэтому особая жестокость как отягчающее обстоятельство будет только тогда, когда преступник понимает, что он поступает особо жестоко по отношению к жертве или близким ей лицам, и желает этого».[1220] Однако в теории уголовного права существовала и другая точка зрения, пытающая объединить в особой жестокости объективное и субъективное. Так, В. И. Зубкова считает, что особая жестокость свидетельствует о повышенной опасности как преступления, так и виновного, характеризующегося цинизмом и бесчеловечностью.[1221] По мнению Т. В. Кондрашовой, понятие особой жестокости характеризует прежде всего способ совершения преступления и в определенной части – личность виновного.[1222] Не исключено, под влиянием такой позиции изменил свой взгляд на природу особой жестокости и М. Н. Становский: «Особая жестокость как отягчающее обстоятельство имеет место в случаях, когда, во-первых, способ совершения преступления объективно является особо жестоким, мучительным и, во-вторых, когда виновный избирает и осознает такой способ с целью причинить потерпевшему особые мучения и страдания».[1223] Разумеется, жестко «развести» объективное и субъективное в преступлении бывает чрезвычайно сложно. Однако для того, чтобы социальное предупреждение по поводу возникновения и существования тех или иных социальных явлений было более точным и адресным, необходимо более жестко определять объективное или субъективное происхождение явления. Это в полной мере относится и к анализируемому обстоятельству, поскольку для предупреждения такого опасного фактора, как особая жестокость, общество должно точно знать юридическую и социальную его природу для того, чтобы понимать, что «врачевать» – тело или душу.
Таким образом, в теории уголовного права возникла первая проблема по пониманию анализируемого обстоятельства: объективный или субъективный по сути характер оно носит. Верховный Суд СССР занял двойственную позицию: «…Законом особая жестокость связывается как со способом убийства, так и с другими обстоятельствами, свидетельствующими о проявлении виновным особой жестокости (выделено нами. – A. К)».[1224] Не изменилось толкование особой жестокости и в более поздних постановлениях Пленума Верховного Суда РФ,[1225] что свидетельствует об отсутствии у Верховного Суда ясной позиции по анализируемой проблеме.
На наш взгляд, применительно к определению сущности особой жестокости более точна вторая из указанных позиция, понимающая ее как субъективное мироощущение виновного, как особое стремление при совершении насильственных преступлений. Ни для кого не является секретом тот факт, что сама по себе множественность ран еще не показывает особую жестокость. Т. В. Кондрашова об этом пишет, но соотносит таковое с физиологическим восприятием ударов жертвой.[1226] Думается, не в этом дело, поскольку особая жестокость существует и тогда, когда виновный ничего не знает о восприятии жертвой его поведения, когда для него важна сама цель причинения особых страданий жертве. Представляется, что множественность ран может создавать, а может и не создавать особой жестокости, и возникновение анализируемого обстоятельства зависит от субъективных характеристик виновного: имеется стремление лица к причинению особых страданий жертве, его цинизм и бесчеловечность – будет налицо особая жестокость, отсутствует указанное – нет особой жестокости, хотя, повторяем, в любом варианте присутствует объективный момент – наличие множества ран. Именно поэтому превалирует в данном тандеме объективно-субъективного только субъективное, только личностные характеристики виновного, которые показывают большую социальную испорченность преступника, свидетельствуют о необходимости усиления наказания для более полного исправления виновного. Объективные же факторы (нанесение множества ран и т. д.) являются лишь формой выражения особой жестокости.[1227]
Вторая проблема, уходящая корнями в УК 1960 г., заключается в наличии самостоятельного наряду с особой жестокостью отягчающего обстоятельства – издевательства над потерпевшим. Согласно УК 1996 г. данная проблема усугубилась, поскольку в качестве отягчающих обстоятельств наряду особой жестокостью и издевательством выступают еще садизм и мучения потерпевшего. Итак, возникают вопросы соотносимости указанных понятий (особой жестокости, издевательства, садизма и мучений) с позиций их толкования.
Под садизмом понимается страсть к жестокостям, наслаждение чужими страданиями.[1228] По сути, исходя из данного определения, садизм представляет собой наивысшую форму особой жестокости (одну из крайних форм жестокости,[1229] особый вид изощренной жестокости[1230]), поскольку в нем проявляется не просто стремление к страданиям других людей, но и наслаждение этими страданиями. Соответственно, выделение садизма за пределы особой жестокости абсолютно неоправданно. И не случайно при регламентации умышленного убийства с особой жестокостью (п. «д» ч. 2 ст. 105 УК 1996 г.) законодатель не поддержал предложения проектов УК о разделении убийств с особой жестокостью и садизмом и оставил в законе в качестве квалифицирующего обстоятельства лишь особую жестокость, включив в нее тем самым садизм. Учитывая это, не следует разделять особую жестокость и садизм и в ст. 63 УК, иначе возникнет различие в объеме терминологического толкования особой жестокости применительно к ст. 63 и ст. 105, 111, 112 УК.
Довольно сложен вопрос понимания издевательства, которое признавалось отягчающим обстоятельством УК 1960 г., признается и действующим УК. Традиционно под издевательством понималось глумление над потерпевшим, причинение потерпевшему особых физических и моральных страданий. Естественно возникает вопрос: чем отличаются особые страдания потерпевшего как последствия особой жестокости от особых страданий потерпевшего как последствий издевательства? Ничем. Достаточно давно некоторые ученые уже отождествляли издевательство с особой жестокостью,[1231] с чем необходимо согласиться, поскольку разграничить их сущностно невозможно.
За пределы садизма, издевательства и особой жестокости законодатель выносит мучения. С одной стороны, законодатель верно поступает, это терминологическое разделение поддержано законодателем и в Особенной части (ст. 111, 112 УК). Дело в том, что особая жестокость, издевательство и садизм характеризуют собой субъективное отношение виновного к потерпевшему, а мучения – субъективное отношение страдания жертвы к действиям виновного, именно поэтому они находятся в единстве. Но на этом фоне, с другой стороны, данные явления представляют собой такое единство, при котором наличие одного означает обязательное наличие другого (особая жестокость в определенной части невозможна без мучения, издевательство в определенной части невозможно без мучения, садизм в определенной части невозможен без мучения). Именно поэтому разрыв субъективных характеристик виновного и мучения означает разрыв одного явления в его измерении со стороны виновного и жертвы, что едва ли является состоятельным. Соответственно, существующее в действующем законодательстве анализируемое отражение отягчающих обстоятельств является абсолютно неприемлемым и требует изменения. В этом плане следует согласиться с Д. С. Дядькиным и признать отягчающим обстоятельством совершение преступления с особой жестокостью.[1232]
Д) Совершение преступления с использованием доверия, оказанного виновному в силу его служебного положения или договора (п. «м» ч. 1 ст. 63 УК).
Относительно новое отягчающее обстоятельство указано в п. «м» ч. 1 ст. 63 УК 1996 г.: совершение преступлений с использованием доверия, оказанного виновному в силу его служебного положения или договора. Как видно из самого закона, здесь речь идет о двух отягчающих обстоятельствах: 1) использование доверия, оказанного виновному в силу его служебного положения, и 2) использование доверия, основанного на договоре. Само по себе использование доверия – категория, известная уголовному праву (например, оно содержится в нормах, связанных с мошенничеством). Некоторое терминологическое несовпадение (использование доверия в анализируемом случае и злоупотребление доверием применительно к мошенничеству) едва ли следует принимать серьезно, поскольку злоупотребление доверием есть не что иное, как употребление (использование) доверия во зло (для совершения преступления). Таким образом, виновный злоупотребляет оказанным ему доверием. В законе указано доверие двоякого рода – по службе или на основании договора.
В первом случае применение данного отягчающего обстоятельства ограничено служебным положением виновного. Служебное положение предполагает занятие какого-то места по службе вне зависимости от ее характера (государственная, муниципальная или в частных предприятиях или организациях). Она может быть связана с зависимым по службе положением доверителя или наоборот. В первом варианте (подчиненный доверяет начальнику, и тот, злоупотребляя этим доверием, совершает преступление) и возникает то отягчающее обстоятельство, которое широко представлено в Особенной части УК в качестве соответствующего квалифицирующего признака – с использованием своего служебного положения. Но чтобы указанный квалифицирующий признак существовал, его необходимо было в целях унификации отразить в ст. 63 УК, что и сделал законодатель. Во втором варианте (начальник доверяет подчиненному, и тот, злоупотребляя доверием, совершает преступление) возникает более редкая ситуация. Думается, в основе своей она связана с совершением имущественных преступлений, хотя нельзя исключать и возможность совершения иного рода преступлений (используя доверие начальника, проник в его квартиру для совершения насилия над членами семьи начальника). При совершении имущественных преступлений, когда начальник передает имущество во временное пользование подчиненному и тот не возвращает имущество, имеется мошенничество в чистом виде и анализируемое отягчающее обстоятельство применять не следует, поскольку использование доверия является конструирующим признаком мошенничества. В иных ситуациях необходимо применять данное отягчающее обстоятельство.
Во втором случае отягчающее обстоятельство возникает на основе существующего между лицами договора. При этом характер договора значения не имеет; главное, чтобы он оформлял надлежащие социальные отношения в их гражданско-правовом понимании.
Анализируемое отягчающее обстоятельство возникает потому, что служебное положение или договор создают особые доверительные отношения между соответствующими лицами. Правильно отмечено в литературе, что «виновный использует свое служебное положение или заключенный с ним договор и выставляет его в качестве гаранта добросовестности и порядочности».[1233] Единственное, с чем мы не готовы согласиться применительно к данному высказыванию, это использованный авторами термин «выставляет», поскольку сами заключенный договор и зафиксированные отношения по службе по своей сущности являются гарантами добросовестности и порядочности и «выставлять» их в качестве таковых нет никакой необходимости. При использовании служебного положения или договора для совершения преступления лицо разрушает эту социальную сущность того и другого, проявляя при этом недобросовестность, непорядочность, определенный цинизм. Именно эти качества личности виновного являются основой анализируемого отягчающего обстоятельства; именно они должны лежать в центре социального воздействия с целью воспитания данного лица; именно поэтому мы отнесли данное отягчающее обстоятельство к группе обстоятельств, характеризующих личность виновного.
Злоупотребление доверием за пределами служебного положения или договора не образует отягчающего обстоятельства.
В ч. 2 ст. 63 УК 1996 г. регламентировано правило соотношения отягчающих обстоятельств, предусмотренных как в Общей части (ст. 63 УК), так и в Особенной части в качестве конструирующего или квалифицирующего обстоятельства, которое дублирует соответствующее правило применительно к смягчающим обстоятельствам (ч. 3 ст. 62 УК): «Если отягчающее обстоятельство предусмотрено соответствующей статьей Особенной части настоящего Кодекса в качестве признака преступления, оно само по себе не может повторно учитываться при назначении наказания». В целом толкование этого правила уже дано ранее. В дополнение можно сказать лишь одно: правило выражено чрезмерно однозначно; оно верно в целом относительно самого обстоятельства. Именно поэтому, вероятно, законодатель и использовал термин «само по себе». Дело в том, что существуют такие отягчающие обстоятельства, признаки которого могут быть ранжированы достаточно широко (например, неоднократность преступлений – два, и пять, и десять совершенных преступлений, тяжкие последствия – тех или иных пределах вреда и т. д.). Указание в статье на неоднократность, например, позволяет учесть любое из вышеназванных количество преступлений, однако очевидно, что чем больше преступлений совершил виновный, тем опаснее неоднократность и, естественно, все это должно найти отражение в размере наказания в рамках санкции: чем опаснее неоднократность, тем ближе наказание к максимуму санкции. Таким образом, при наличии степеней выраженности отягчающего обстоятельства каждая из них является в меньшей или большей степени отягчающим обстоятельством, т. е. внутри самой неоднократности степень ее выраженности еще раз учитывается при назначении наказания.