Определение одиннадцатое

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Определение одиннадцатое

Молчание подсудимого не должно быть принимаемо за признание им своей вины.

Основания

Это великое начало, представляющее полный разрыв со всеми инквизиционными догадками о вине подсудимого по его молчанию или волнению, провозглашено в ст. 685 нашего Устава уголовного судопроизводства и составляет драгоценнейшую жемчужину нашего законодательства. Но практика старалась держать в тени это начало, чем и объясняется, например, такое разъяснение кассационного суда, что председатель не обязан объяснять подсудимым о праве их не отвечать на вопросы (кассационное решение 72/763 Стрельниковым); но справедливость требует заметить, что Сенат высказал также и следующее положение: "Если защитник опасается, что молчание подсудимого может быть принято присяжными за признание им своей вины, то сам может указать в защитительной речи на значение, которое закон придает такому молчанию, и тем устранить то влияние, какое, по его мнению, может иметь на присяжных такое обстоятельство" (75/317 игуменьи Митрофании и др.). Едва ли нужно распространяться о том, почему молчание или, наоборот, волнение подсудимого, выражающееся в резкой форме бледнения, краснения, дрожания, испуга, не должны быть принимаемы во внимание при оценке доказательств вины.

Инквизиционный процесс, залезавший в душу человека и старавшийся добыть сознание прямое или молчаливое, исходил от нелепой мысли, что невиновный человек обыкновенно очень спокоен, не волнуется и твердо опровергает обстоятельства, против него приводимые. Составлялся даже в старину особый протокол о держимости и жестах подсудимого во время допроса, производящегося часто в подавляющей обстановке, на месте преступления с разными удручающими ухищрениями. Но кто в настоящее время поставит в улику подсудимому то, что он волнуется, краснеет, бледнеет или дрожит? Кто же, в самом деле, не знает, что человек, на которого наложена тяжелая длань следователя, уже не может себя считать огражденным ни от каких случайностей, ни от каких заблуждений властей и ни от каких ударов судьбы? Кто не знает, что можно пострадать совершенно неповинно? Кто же не знает невнимания, предвзятых мыслей, ослепления, наконец, безбожного карьеризма иных чиновников, готовых раздуть всякое дело, лишь бы выдвинуться? Кто не знает, что раз человек попал на скамью подсудимых, то пред ним раскрывается ящик Пандоры, и что все бедствия могут обрушиться на его голову? Кто не знает ужасающей близорукости человеческого правосудия? Что происходит на суде обыкновенно? Борьба людей, т. е. борьба корыстных, эгоистических побуждений. Что такое подсудимый при этом? Повод не больше. Поистине, горестна картина человеческого правосудия и якорь спасения один: суд должен быть, по возможности, объективным разбором доказательств, т. е. обстоятельств дела, а не каких-то психологических признаков, могущих превратить правосудие в рискованную игру. Конечно, ничем нельзя устранить из процесса образования судейского убеждения тех неосязаемых и невесомых данных, которые даются всею картиною суда, общим впечатлением от всего происшествия, как оно выступает из рассказов свидетелей и объяснений подсудимого и других участвующих в суде лиц. В драматичности гласного и устного суда и содержатся те невесомые и неосязаемые данные, которые в душе судьи дают часто перевес какому-нибудь навязчивому представлению над цифрами и логическими выкладками. Но именно в виду драматичности всего производства следует постоянно направлять внимание судей и присяжных на факты, стопудовая тяжесть которых, если не совсем устраняет влияние увлечений на решение дела, то постоянно сдерживает силу этих пагубных увлечений.