Ритуалы казни

Ни в одном источнике того времени не содержится явных указаний, каков должен быть ритуал смертной казни, а имеющиеся описания обычно исходят от приезжих иностранцев, рассказывавших о нашумевших политических процессах. О казнях по уголовным делам в местных судах можно составить только общее впечатление по намекам, рассеянным в различных источниках. В них выявляется несколько аспектов ритуала: публичность (действо происходило на глазах у людей), символизм (способ казни соотносился с наказываемым преступлением), сакральность (имелось определенное участие служителей культа). Благодаря этим элементам конституировалась политическая легитимность совершаемого акта, а приговоренному помогали умереть доброй смертью, обеспеченной покаянием, отпущением грехов и причащением; эти же элементы можно понять как действия, очищающие сообщество от пятна преступления или преступника. Но в то же время в московских источниках представлены казни, совершаемые с минимальной театральностью и минимальной показной жестокостью. Ритуал, по-видимому, находился в противоречии с эффективностью и скоростью.

Типичная казнь в местном суде за уголовное преступление начиналась с приговора, требовавшего публичности для достижения эксплицитно выраженной цели удержать от повторения преступного действия: «Чтобы… иным таким, на то смотря, неповадно было так делать». Эта фраза встречается в Соборном уложении несколько раз[769]. Соответственно, местные власти собирали толпу. Как мы уже видели в случае с телесными наказаниями, вердикт часто содержал требование совершить казнь в «торговый день», чтобы как можно больше людей могли ее увидеть. В 1670 году воронежский воевода получил приказ собрать народ на площади у съезжей избы и поставить там помост для казни[770]. Кроме того, он должен был прочитать осужденному «сказку» с перечислением его преступлений перед казнью, так, чтобы всем это стало известно. Когда Иван IV казнил видного приказного деятеля дьяка И.М. Висковатого в 1570 году, согласно позднейшей описи судебных дел, его «вины» были ему прочитаны; в практике правоприменения один из ранних подобных случаев датируется январем 1622 года, когда, по донесению воеводы, он повесил человека, «сказав ему его воровство и измену». В смертном приговоре 1637 года в Курске эта практика представлена в подробностях: из Разрядного приказа воеводе поручили, чтобы он «у казни велел сказать всем людем вслух, чтоб всякие служилые, и жилетцкие, и уездные люди жили смирно, розбою б, и убивство, и татьбы, и иново б никакова воровства меж ими не было, а которые люди учнут воровать: розбивать, и красть, и людей побивать, или иным каким воровством воровать, и тем быть кажненым такою ж смертною казнью. И они б, всякие люди, то наш указ и боярской приговор ведали и, на такую смертную казнь смотря, ото всяково дурна остерегались»[771].

К петровскому времени публичные объявления распространились уже за пределы собственно места казни. В 1699 году, например, в смертный приговор выборным земским и таможенным служащим, виновным в даче и приеме взяток, было включено предписание «объявить во все городы и села и волости» «земским и таможенным и кабацким бурмистром и мирским людем», что за подобное лихоимство им также «быть в смертной казни без пощады». В пространном приговоре 1726 года, согласно которому двух комиссаров и подьячего повесили за взяточничество, судья дал указание не только прибить вердикт к виселице, но и «напечатав, разослать… во все губернии и провинции… и велеть о том для всенародного известия публиковать, и, как в городах, и в знатных селах и деревнях прибить листы»[772]. Момент совершения казни давал государству возможность для особенно широкого транслирования своих законов.

Места для совершения казни были тщательно подобраны: это городские площади в торговый день – для максимальной публичности; места за городскими стенами – чтобы отделить город от скверны, присущей как преступнику, так и процессу наказания; городские ворота – чтобы внушить трепет каждому, кто будет проходить под ними; или места, символически связанные с наказываемым преступлением[773]. В Москве XV–XVI веков казни происходили в различных местах, например «на Москве на реце, пониже мосту» в 1492 году. В 1547 году человека казнили «на лугу за Москвою рекою против города», а в 1555 году много народу было казнено «на Пожаре… по рву, где ныне храмы стоят, от Фроловского мосту до Никольского»[774]. В феврале 1685 года место «торговой казни» было именным указом перенесено от пространства перед Московским судным приказом в Кремле на площадь «за Спасскими воротами в Китае… против рядов», другими словами, в общем, на то же место, которое упомянуто в описаниях казней 1555 года, на современной Красной площади. Таким образом, казни совершались возле Лобного места, круглой платформы, использовавшейся для провозглашения правительственных объявлений и религиозных церемоний[775].

В законах часто подчеркивалось, что казни должны происходить в символически заряженных точках, связанных с преступлением. Уже в 1537 году дети боярские князя Андрея Старицкого были повешены вдоль Новгородской дороги, по которой они шли с ним к Новгороду, что было расценено как заговор и измена. Губные грамоты второй половины XVI века указывали, что вора-рецидивиста («ведомый лихой») следует «повесити в тех местах, где которого татя поимают с татбою»; в 1615 году князь Д.М. Пожарский получил приказ повестить литовских лазутчиков вдоль дороги, ведущей в Великое княжество Литовское; в 1631 году псковскому воеводе было велено вешать каждого, кого поймают за незаконной продажей соли за рубеж, на том самом месте, где его поймают или где он торговал. Новоуказные статьи 1669 года возбраняют преступников «на пустых местах… вершить». Точно так же и в петровских указах предписывалось «воров» «вешать в тех же местах, где будут пойманы и воровали и станы держали»[776].

Законы и юридическая практика прямо увязывают наказание с преступлением и в других аспектах. По Соборному уложению, например, тот, кто передвинул межу, должен быть наказан у межи, а солдат, перебежавший к противнику, – повешен на виду вражеских войск. В интересном якутском деле 1649 года русского промышленного человека, убившего тунгусского князца, приговорили к битью кнутом перед сыном погибшего. В указе 1699 года о пожарной безопасности в Москве было требование, чтобы всякого, кто начинает грабить дома, вместо того чтобы помогать тушить огонь, «бить кнутом, водя по пожару [то есть пожарищу. – Примеч. авт.], безо всякие пощады»[777]. В 1682 году вятский воевода в отписке в Новгородскую четверть, которой он был подчинен, сообщал, что приказал повесить пойманных убийц «по дорогам, хто с которой стороны пришол». В 1689 году соликамский воевода писал царям Ивану и Петру и царевне Софье, что повесил «вора» Федьку Неволина на берегу Камы, на которой тот совершил свои преступления. В 1696 году двух убийц (оба – крестьяне) повесили «на болшой Новгородской дороге». В петровском законе 1705 года встречаются и элементы устрашения, и символического выбора места казни: пойманные беглые солдаты должны быть наказаны перед полком, из которого они бежали; при этом полк должен быть выстроен «с ружьем и знамены и с барабаны»: одного из трех беглых по жребию повесить, остальных бить кнутом и отправить в ссылку[778].

Представление о том, что казни высвобождали негативную духовную энергию, можно реконструировать по запретам казнить во время, отведенное важным событиям религиозной жизни. Указ 25 апреля 1559 года запрещал совершать казни и телесные наказания в дни «Большой понахиды»; указом 1653 года дозволялось казнить во все дни, кроме воскресенья; указы 1690-х годов подобным образом запрещали «казни и [телесные] наказанья» «до четыредесятницы» (40 дней) после смерти члена царствующего дома[779].

Даже по изученным нами судным делам, при всей их лаконичности, видно, что смертной казни придавалось определенное духовное значение. В них упоминаются, в частности, шествия к месту казни, которые могли напоминать крестные ходы. В некоторых источниках говорится о пути приговоренного пешком к месту наказания; тех, кто прославился своими преступлениями, часто везли в повозке, может быть, чтобы дать зрителям лучший обзор, а, возможно, как устанавливала правовая теория в Англии того время, потому что осужденный был недостоин «ступать на лицо земли»[780]. Есть сведения, что обычай предписывал облачать осужденного в хламиду: в одном источнике описываются 12 приговоренных к казни за участие в восстании в Великом Устюге в 1648 году, одетых в «смертное платье». Им могли давать в руки свечи для обозначения священного пламени, как мы видим в редком случае 1636 года: группу осужденных за разбой провели от тюрьмы до виселицы со свечами в руках. О том же свидетельствует и Джильс Флетчер, в 1580-е годы находившийся в России: «Преступника везут на место казни со связанными руками и с зажженной восковой свечой, которую он держит между пальцами». Это подтверждает и И. – Г. Корб, добавляя такую деталь о казни стрельцов за бунт 1698 года: некоторые из них «по обычаю страны опускали на глаза и на лицо саван». Его полное драматизма описание стрелецкой казни Петра I увековечено В.И. Суриковым в знаменитом полотне 1881 года[781].

Перед смертью приговоренным предоставлялось церковное утешение, хотя Олеарий и утверждает обратное: «Имеются известные лица: например, те, кто нарушил присягу, кто совершил убийство и покаялся или же совершил еще иные крупные грехи, – которым причастие не дается даже вплоть до смертного одра их». И в законах, и на практике общераспространенным было ожидание последнего ободрения и таинств: в летописях XVI века специально обращено внимание на то, что, когда во время боярских усобиц казнили Кубенского и двух Воронцовых, при них не было их духовников; в указе 1637 года о казни беременной женщины сказано, что перед смертью ее следует исповедать и причастить[782].

Соборное уложение более формально подходит к установлению религиозного утешения перед смертью: в соответствующей новелле предписано, чтобы «воры и разбойники», приговоренные к смерти, в течение шести недель содержались в «избе… для покаяния». Более жестокий указ 1653 года о ссыльных, уже один раз помилованных от смерти, также содержал элементы сакральности: таких рецидивистов следовало казнить «без пощады» в любой день недели, кроме воскресенья, без причастия и покаяния в «избе», если только приговоренный специально об этом не попросит. Если преступник дал показания на других, казнь может быть отложена, но не более чем на неделю; в противном случае ее надо осуществлять немедленно[783]. И последующее законодательство старалось поддерживать баланс между необходимостью религиозного утешения и быстротой казни. Как и в указе 1653 года, в Новоуказных статьях 1669 года на покаяние смертника отводилась только одна неделя, после чего он мог получить причастие и через три дня быть казнен. При смягчающих обстоятельствах Статьи 1669 года допускали максимально отложить казнь на месяц, но вообще требовали совершать ее немедленно («вскоре»), не списываясь с Москвой для утверждения приговора. Кроме того, в них описано, что на эшафот приговоренного сопровождают судьи, а не священники, и среди целей этого сопровождения нет специально религиозных. Им предписывалось перед преданием смерти накрепко расспросить казнимого о сообщниках, «чтоб не лгали, а сказывали б правду, помня страх Божий, и души свои от грехов свобождали». В указе 1683 года подтверждалась максимальная месячная отсрочка казни, введенная Новоуказными статьями 1669 года. Петровские законы, имея дело с повсеместной проблемой беглых людей, призывали к скорой казни на месте[784].

Законы продолжали требовать духовного наставления перед казнью, хотя и не прямо на эшафоте. На Соборе 1666–1667 годов восточные патриархи энергично критиковали патриарха Никона за запрет преподавать последние таинства осужденным на смерть и постановили, что таких преступников за день-два до казни должен посещать священник для исповеди, причастия и духовного увещания. Церковные статьи 1669 года утвердили это решение[785]. Инструкция поповским старостам 26 декабря 1697 года предписывает, что, если осужденные на смерть мужчины и женщины станут просить об исповеди, то священникам следует исповедовать их и, если сочтут возможным, причащать. Майское добавление 1722 года к «Духовному регламенту» Петра Великого (1721) провозглашало, что одной из главнейших обязанностей священника является «осужденных и ведомых на смерть подкреплять и милостиею Божиею обнадеживать»; указ октября того же года требовал, чтобы полицеймейстерские канцелярии определили содержание священнику для исполнения такого пастырского служения по исповедованию и причащению осужденных. Представление, что священники должны увещевать смертников, сохраняло свое действие на протяжении всего XVIII века[786].

Описанные нормы проводились в жизнь и на практике. Когда в 1637 году в Курске жена посадского человека и двое мужчин были приговорены к смерти за убийство, в вердикте было особо указано, что перед казнью их должен посетить священник. В двух делах 1647 года таким же образом смертные приговоры за колдовство и за гадание содержали требование, чтобы к приговоренным привели священника (в одном случае упомянуто и причастие) перед казнью сожжением[787]. В деле об убийстве 1648 года оговорено, что перед казнью нужно позвать священника; то же видим и в деле о колдовстве 1676 года. В приговоре по делу 1729 года, в котором дворянина казнили за убийство нескольких его крепостных, также предусмотрено участие священника[788]. То, что казнимых, независимо от преступления, не отлучали от таинств, позволяло хоронить их по церковному обряду.

В отличие от разработанного спектакля, в который превращалась казнь в Западной Европе, в России сверх сказанного не предусматривались какие-либо дополнительные ритуалы. В очень редких случаях перед лишением жизни применялись избиения, подобные пыточным: таково битье кнутом перед казнью за третью кражу в некоторых губных грамотах XVI века, такова торговая казнь двух стрельцов в Брянске перед их повешением за убийство, «чтоб впредь иным неповадно было так воровать»[789]. Но, как правило, дополнительные пытки не требовались и не применялись.

В русском изобразительном искусстве казни нашли крайне ограниченное выражение – существует только несколько летописных миниатюр. Никто из иностранцев, таких как Олеарий и Мейерберг, возвращавшихся из России с позднее гравированными многочисленными зарисовками политических и церковных событий, не оставил рисунков казней до Корба, ставшего свидетелем экстраординарной расправы Петра I над стрельцами. В Европе, напротив, повсюду ходили иллюстрированные листки на английском, французском, голландском и немецком с изображениями и комментариями на злобу дня о разнообразных событиях, включая и многие казни. Их политический дискурс отличался живой манерой и как критическим настроем, так и оправданием свирепых наказаний и казней[790]. Отсутствие изображений и описаний казней, совершавшихся в Московском государстве (до 1671 года – Разин и в 1698 году – стрельцы), при этом только подтверждает то, на что указывают источники: казни всех преступников, кроме наизлейших, производились оперативно и с минимальным церемониалом.

Российские законы требовали, чтобы казнь была совершена быстро, а рассмотренные нами ритуальные элементы не могли бы дать существенной задержки. Задержки возникали, если приходилось долго искать палача или ждать базарного дня (обычно выпадавшего на пятницу, но иногда случавшегося и чаще), но не от приготовлений к сложной постановке и не от сбора официальных лиц, который не практиковался. Агенты власти быстро проводили в жизнь свои приговоры или приказы, полученные из центра, даже в случае с экзекуциями, не связанными со смертью. Так, в 1622 году крапивенский воевода получил приказ из Разряда бить провинившихся кнутом «тотчас»; в 1630 году подобным же образом ряжскому воеводе было велено тотчас исполнить приказ, а иначе быть ему от царя «в великой опале без всякия пощады», если из-за его нерасторопности государеву делу «учинится мотчанье [задержка. – Примеч. авт.]». В двух делах 1669 года телесное наказание было произведено в самый день вынесения приговора: в одном случае били батогами сына боярского, уклонявшегося от службы; в другом – торговца, по незнанию упаковывавшего товары в выброшенные приказные отписки[791].

В таком же духе в срочном порядке производились и смертные казни. Как мы видели в главе 7, указы XVI и XVII веков активно поощряли чиновников по уголовной части казнить без консультаций с центром; те так и поступали. В 1635 году курский воевода получил указ казнить троих ответчиков по делу об убийстве. Он ответил, что, послав священника причастить их, велел привести приговор в исполнение 3 марта, то есть через неделю после получения приказа. В сходном случае в 1648 году по делу, уже цитированному выше, о человеке, обезглавленном за убийство отца, приказ был получен в апреле, а воевода донес, что казнь совершили 11 апреля, то есть менее чем через две недели. Напротив, в июле 1628 года Разряд запрашивал брянского воеводу с некоторой резкостью, почему приговоренные еще в марте «по ся места не вершены»; в это время они еще сидели в тюрьме[792].

После 1649 года суды старались предоставлять требуемое законом время на покаяние, но не всегда полностью. В приговоре, вынесенном в 1650 году, были оговорены шесть недель покаяния для ливенского сына боярского за убийство, и ливенский воевода подтвердил, что этот срок был ему дан. В другом деле, решенном в 1650 году, козловский воевода получил приказ казнить двух преступников, уже три года сидевших в тюрьме. Хотя приказ ничего не говорит о времени их покаяния, воевода мог иметь в виду именно это, когда отложил казнь более чем на месяц (получение приказа – 29 июня, казнь – 2 августа). Не исключено, что у него просто были другие срочные дела. В другом подобном случае он допустил примерно такую же задержку (29 июня – 31 июля) между получением приказа и телесным наказанием двух преступников, которым покаяние с отводимым на него временем не требовалось[793].

Майское дело 1639 года хорошо передает атмосферу эффективного выполнения приказов. Губной староста Василий Шапилов донес, что 15 мая ему пришел приказ казнить четырех человек, которые «убили до смерти боярина своего», «в торговый день на площади смертною казнью». По рассказу старосты, в день казни, когда первого из приговоренных «к плахе привели», другой заключенный, отличавшийся непокорством, крикнул из тюрьмы за ним и за собой «государево дело». Шапилов остановил казнь и тут же подверг обоих расспросу и пытке; установив, что «государева дела» ни за кем из них нет, в тот же день велел продолжить казнь по первоначальному плану. Дело говорит о приговоре и его исполнении в мае, без какого бы то ни было намека на срок для покаяния. Не видно, чтобы следовали положению о покаянии и в 1677 году в долго длившемся в Кадоме деле об убийстве наемным работником татарской женщины; оно было закрыто приезжим «сыскных дел стольником», который 30 ноября 1677 года вынес вердикт, и уже на следующий день «детине» отрубили голову. Приговор следовал норме Новоуказных статей 1669 года о казни «мечем» за убийство, но не следовал норме того же кодекса о неделе с небольшим на духовную подготовку[794].

Казнь была особенно быстрой при наитягчайших преступлениях. В 1662 и 1671 годах бунтовщиков казнили прямо в день приговора. Осужденные в 1684 году раскольники были казнены через две недели. В одном случае женщине огласили приговор 11 января, а казнили ее 29-го, в другом – приказ о смертной казни был получен в Муроме 14 февраля, а сама казнь последовала 26-го, после трех дней, отведенных на покаяние. В 1676 году в приговоре осужденной за ведовство было оговорено, что к ней должны привести священника. Тем не менее приказ был послан из Москвы 29 октября, а казнь совершена 3 ноября[795]. Практика совершения казней при Петре также отличалась оперативностью. Анисимов пришел к выводу, что «покаянная изба» выходит из употребления в XVIII веке и что большинство казней совершалось в течение одного-двух дней. Крайне малая доля приговоров, вынесенных на местах, содержала условие о сроке для покаяния[796]. Например, в июле 1720 года крестьянин, по предварительному умыслу убивший своего помещика, был повешен «того же часа», «как ему смертоубийце… указ всенародно сказан» председательствующим судьей. Сходный случай позднее в том же году: в один день был объявлен приговор и крестьянина, виновного в убийстве и грабеже, повесили «при многих всякого чина людях… в Арзамасе за посадом близ каменного убогих дому» (зимнего морга, где хранили трупы, пока их было невозможно похоронить). Здесь нет никаких упоминаний о духовной поддержке осужденным. Подобная практика продолжалась и в послепетровское время: в 1738 году человека, вина которого состояла в намеренном убийстве человека, который должен был забрать его в рекруты, повесили «того же дня» без упоминания о духовном ободрении[797].

Приведенные казусы дают основание считать, что в России смертная казнь по уголовным делам проводилась с минимальным ритуалом. Особенно хорошо типичная сцена представлена в двух следующих случаях. В 1650 году воевода доносил из Ливен о выполнении приказа о казни сына боярского за убийство. После шести недель в «покаяльной избе» убийцу вывели и прочли ему приговор «при многих людях у сьезжей избы и на площади» «и казнен смертью, голова отсечена за убивства… чтоб на то смотря, иныя люди к таким злым убойствам не приставали». В инструкциях иркутскому воеводе 1698 года также намечена типичная сцена: ссыльных, которые своим преступлением «заслужили смертную казнь», он должен был вешать, «вычтя им вины их при многих людях», «и в страх иным с виселиц их не снимать», «чтоб тем страх большой на таких злодеев навесть». Перед смертью следовало дать им «время по обычаю на покаяние их». Церемония протекала быстро и экономно, чтобы отвращать от преступлений больше своей скоростью, чем религиозным ритуалом[798].

Существовало несколько соображений, по которым скорость следовало предпочесть ритуалу или покаянию. Во-первых, как доказывал в 1724 году Иван Посошков, скорый суд есть лучшее предупреждение преступлений: «Аще такой краткостной суд будет ворам и разбойникам, то им страшнее жестоких смертей будет». Во-вторых, воеводы сами боялись наказания за бездействие – вспомним о внушении 1630 года ряжскому воеводе, чтобы выполнял приказ, «не мешкая ни часу», иначе окажется «в великой опале»[799]. Наконец, и того ритуала, что проводился при стандартной казни, вполне хватало, чтобы донести необходимую информацию и до собравшейся толпы, и до самого преступника. Кажется, ни судебная культура, ни церковные ритуалы не направляли оформление казни к развитию более сложных постановок, по крайней мере в том, что касалось уголовных преступлений.

Заключительный этап ритуала был связан с обращением с трупом казненного. Исповедавшиеся и причастившиеся могли быть погребены по христианскому обряду – таковых из казненных было большинство. В деле 1610 года Сибирский приказ распорядился, чтобы березовские воеводы велели снять тела шестерых человек, повешенных за измену, и отдать родственникам для погребения. В 1696 году новоторжский воевода должен был снять тела двух повешенных преступников и отдать родственникам или, если таковых не имеется, положить трупы в «убогий дом». В инструкции поповским старостам патриарха Адриана в 1697 году разрешалось тела причастившихся преступников класть в «убогом дому», а самоубийц предписывалось «класть в лесу или на поле»[800]. В большинстве рассмотренных дел о казнях за уголовные преступления о том, что делать с трупом, ничего не говорится. В этом отличие от посмертной судьбы совершивших наиболее тяжкие преступления, чьи останки часто подвергались осквернению, их бросали собакам, сжигали до пепла и иными способами лишали достойного погребения (см. главы 14–18).

Процитированная выше инструкция 1698 года, в которой среди прочего предписывалось оставлять трупы казненных на виселице, раскрывает еще один аспект ритуала казни, состоявший в стремлении не только навести страх, но и добиться полного разрушения тела. Подобное выставление казненных было распространено в Европе, как применительно к Германии раннего Нового времени отмечает Дж. Кой: «Тело оставляли на виселице, пока оно не разложится и не упадет: ужасное зрелище!»[801] Такой образ действий регулярно применялся при наказании тягчайших преступлений; его распространение на уголовные дела отражает тенденцию к ужесточению наказаний, примером которой может служить указ 1663 года о выставлении на всеобщее обозрение отсеченных конечностей преступника. Стандартно оставляли висеть политических преступников: так, вид развешанных тел восставших 1662 года вызвал сочувственное замечание одного прохожего, за что тот был арестован; в 1698 году Петр I велел оставить тела стрельцов висеть в течение нескольких месяцев по городу и перед окнами монастыря, где была заключена царевна Софья[802].

В уголовных делах такая практика фиксируется достаточно поздно, что, впрочем, не значит, что ее не было раньше. В 1696 году новоторжскому воеводе выговорили за то, что он два месяца, несмотря на приказ, не снимал трупы двух повешенных: его заподозрили, что он сделал это для получения взяток с окрестных жителей. В 1698 году Корб рассказывает, что две женщины, убившие мужа одной из них при помощи нанятых разбойников, были признаны виновными. Их сообщники-мужчины были повешены, а женщины зарыты в землю. Когда – через 3 дня и 6 дней – они умерли, их выкопали и повесили вниз головой рядом с их уже повешенными сообщниками. Корб не сообщает, как долго продолжалось это свирепое зрелище. Сходным образом неоднократно выходили указы об оставлении тел повешенных для обозрения: в 1705 году в отношении беглых солдат; в 1726 году – недобросовестных таможенных чиновников[803].

Возможно, наиболее театральным моментом при совершении казни по уголовным делам в Московском государстве были отмены смертного приговора при вынесении вердикта или прямо у подножия виселицы. Подобное вмешательство от имени царской милости реализовывало роль самодержца как великодушного патриархального правителя. Известный случай такого помилования произошел с будущим царем Василием Шуйским, который, приговоренный за измену Лжедмитрием I, был прощен, когда его голова уже лежала на плахе. Как впоследствии заметил один наблюдатель, Лжедмитрию пришлось потом горько пожалеть о своей милости. Такие драматические неожиданности встречаются в самых разнообразных делах, связанных с людьми всех социальных категорий; они часто содержат смягчающие обстоятельства, объясняющие помилование. Например, в 1646 году Разряд сообщил белгородскому воеводе о своем решении по делу станичного головы, обвиненного в убийстве стрельца. Воевода должен был собрать в торговый день на площади многолюдную толпу и прочесть перед ней смертный приговор. После этого он должен был немедленно объявить милость в память родителей царя Алексея Михайловича и заменить смерть на битье кнутом. В деле отмечено, что осужденному было предписано заплатить долги убитого им человека. Видимо, помилование и объясняется этим элементом мирового соглашения[804].

Такие помилования происходили не только при оглашении приговора, но и когда топор уже был занесен. В 1650 году вердикт предписывал разыграть такую сцену: Разряд велел козловскому воеводе собрать толпу и привести осужденного за убийство к месту казни. Там ему должен был быть зачитан смертный приговор и его должны были «к плахе класть». Но тут же его нужно было поднять и объявить милость: беспощадное битье кнутом на торгу вместо смертной казни. Здесь причиной смягчения были сомнения в виновности человека; судья, по-видимому, считал, что убийство произошло неумышленно. Другой вердикт, присланный из Москвы (1683), предписывал местному воеводе такую же последовательность действий: привести осужденных к казни, сказать им их вину, положить на плаху, снять с плахи и «дать им вместо смерти живот». Здесь помилование обосновано поминовением Федора Алексеевича и челобитьем протопопа кремлевского Благовещенского собора Никиты Васильева. Таким же образом в ноябрьском деле 1699 года приговор за коррупцию веневским земским старостам и таможенным и кабацким бурмистрам состоял в том, чтобы объявить им смертный приговор, положить на плаху, «и от плахи подняв, бить вместо смерти кнутом без пощады и сослать в ссылку в Азов на вечное житье… и быть им на каторгах в работе»[805].

Данные о смертных казнях по уголовных делам говорят о том, что сакральные и ритуальные элементы применялись лишь в небольших дозах. Осужденным давалась духовная поддержка. Собирали людей, и перед ними и перед осужденным оглашались совершенные им преступления. Власть не всегда предоставляла смертникам полный срок, отведенный на покаяние; в источниках нет указаний на организацию зрелищных ритуалов. Должностные лица на местах явно были осведомлены, какую опасность для них представляет «учинить государеву делу поруху» задержкой, и поэтому предпочитали выполнение приказов изобретению сложных ритуалов.

И, быть может, именно в этом заключался ужас, производимый казнями в Московском государстве. То обстоятельство, что судья мог вынести приговор и привести его в исполнение в течение одного дня, или недели, или нескольких недель, могло вызвать тот «террор» в государстве, которого западноевропейские страны добивались посредством усложненного ритуала «зрелища страдания». Принимая во внимание, что контроль государства над обществом пространной империи осуществлялся при помощи немногочисленной бюрократии, возможно, скорые и жестокие удары царского праведного меча правосудия лучше всего передавали могущество государства и были лучшим средством для обеспечения выполнения воеводами своих обязанностей. Но для преступников высшего разряда – изменников, ведьм, еретиков и раскольников – судьи Русского государства в течение XVII века устраивали все более жестокие казни со все более усложнявшимся ритуалом, разом претворяя в жизнь легитимность государства и демонстрируя благоволение царя в деле очищения сообщества от злодеев и злобных духов.