Уголовное законодательство после Соборного уложения

Уложение 1649 года стало стандартом, сохранявшим свою силу и в XVIII веке. Но сразу же после издания его стали дополнять целой чередой указов, появлявшихся в ответ на вызовы, столь многочисленные во второй половине XVII века. С формированием полков «нового строя», куда рекрутировали представителей податных классов и провинциальных детей боярских, усиливалось бегство со службы. С укреплением крепостного режима увеличивалось бегство крестьян. Восстания на социальной и экономической почве вспыхивали в 1648, 1662 и особенно в 1670–1671 годах, когда движение под руководством Степана Разина полностью оправдало определение, данное этому периоду, – «бунташный век» (в этом отношении сопоставимый с подъемом социальных движений по всей Европе XVII века). Сильное сопротивление вызвали проводимые государством в духе Контрреформации церковные реформы богослужебных книг, литургии и церковной жизни.

После 1649 года государство, сталкиваясь с таким сопротивлением, грозило все более жестокими наказаниями. Закрепощение, этот наиболее решительный шаг государства по мобилизации ресурсов, создало огромное напряжение в судебной системе. Начиная с Тринадцатилетней войны (1654–1667) и вплоть до 1680-х годов один за другим появлялись указы, посвященные проблеме беглых крестьян. Например, по указу 1661 года приказчики в вотчинах и поместьях освобождались от наказания за прием беглых, если могли доказать, что действовали по приказу землевладельца; за то же нарушение приказные люди дворцовых сел могли избежать наказания при условии, если они владели землей и отдавали вместо беглого одного из собственных крестьян. Но если приказчик принимал беглых без ведома владельца, он подлежал нещадному наказанию кнутом. Выполнение указа оказалось трудной задачей, а конфликт различных интересов настолько осложнил контроль над закрепощением, что некоторые из этих санкций были смягчены в 1680-е годы. Январский указ 1683 года фактически признал дефицит крестьянских рук, заменив возмещение человеком на денежную компенсацию за беглого; а в наказе от марта 1683 года уже не было распоряжения сыщикам бить кнутом старост и приказчиков за прием беглых[617].

За бегство с военной службы государство теперь угрожало еще более серьезными последствиями. По указу 1654 года, например, кнутом били даже таких высоких московских чинов, как стольники и стряпчие, если те уклонялись от службы во все более модернизирующейся армии. Многочисленные указы угрожали кнутом и даже виселицей дворянам и детям боярским, если те отказывались служить, а чиновникам, которые их не наказывали, – «опалой и ссылкой». В вину вменялось и подстрекательство к уклонению от службы, и укрывательство уклоняющихся: согласно указу 1661 года владимирскому воеводе, было приказано учинить «заказ крепкой под смертною казнью», чтобы никто не укрывал бежавших со службы служилых людей. Как гласил указ 1655 года, во время похода ратных людей, которые стали бы «села и деревни жечь и людей побивать и в полон имать», а также разорять местность, было велено вешать на месте[618].

Служилые люди недворянского происхождения по-прежнему подвергались телесным наказаниям в военных условиях: «даточным людям» (крепостным крестьянам, отданным их владельцами на военную службу) грозило жестокое наказанье за бегство из армии; если же при этом они еще и что-нибудь украли, то таких в 1654 году велено было казнить; в 1656 году было велено беспощадно бить батогами посадских людей, которые отказались делать плотницкую работу для военных нужд. По указу 1679 года, если землевладелец или приказчик с ведома хозяина примет беглых даточных людей, то деревни, где найдут беглецов, будут отписаны на государя; если это случится без ведома землевладельца, то только приказчик понесет наказание: будет нещадно бит кнутом и сослан. Те, кто не объявит по инстанциям о таких беглецах, пришедших в Москву, сами будут записаны в солдаты[619]. Законы выделяли градации вины и социального статуса, но в изобилии содержали угрозы телесного наказания.

С введением новых форм налогообложения земельные описания сделались камнем преткновения между интересами государства и населения. Жестокие телесные наказания независимо от социального статуса угрожали тем, кто чинил помехи описанию, проводимому в 1670–1680-х годах: «детем боярским, и козаком, и помещиковым и вотчинниковым людем и крестьяном» велено было учинить торговую казнь, «в торговые дни бить кнутом на козле и в проводку нещадно, чтоб впредь иным так делать было неповадно». За этим в 1681 и 1686 годах последовали указы о том, что и сами землевладельцы могли подвергаться телесному наказанию за противодействие писцам. В типичной для государственного строительства манере издавались законы о наказании за разбазаривание природных ресурсов: телесное наказание и даже смертная казнь защищали государственные леса, ценность которых все увеличивалась с конца XVII века и в течение петровского периода – как для судостроения и строительства, так и в качестве топлива. По указу 1678 года, землевладельцы, совершившие порубки в заповедных засечных лесах, карались штрафом, а их люди и крестьяне подлежали битью кнутом в торговые дни, «чтоб на то смотря, иным также неповадно было»; если за то же нарушение ловили повторно, следовала смертная казнь. Засечные головы и дозорщики за покрывательство таких нарушений и неналожение наказаний сами подлежали снятию с должности, двойному штрафу и конфискации вотчин и поместий[620].

Обеспокоенность бегством крепостных крестьян и ратных людей вылилась в настороженное отношение к мобильности как таковой. В раннее Новое время в России, как и в современных ей странах Европы, индивид за пределами своего родного сообщества считался подозрительным. Хотя термин, которым всегда обозначали людей без определенного социального статуса, – «гулящие люди» дословно означал «бродяги», складывается ощущение, что во второй половине XVII века он приобрел буквальное значение: законы, один за другим, принуждали местные сообщества регистрировать чужаков и сообщать о них властям, а тем, кто укрывал пришельцев, грозили наказанием. Особую озабоченность вызывала Москва, полный суеты мегаполис, с легкостью поглощавший приезжих, были ли они невинными торговцами, крестьянами на промыслах или, напротив, заядлыми преступниками и беглыми крепостными. Так, например, за особо тяжкие преступления и за поджог в Москве в 1654 году было указано немедленно казнить смертью, не сносясь с вышестоящими инстанциями. Указ завершается следующим объявлением: «Впредь всяких людей пришлых никаким людем на Москве у себя на дворех, не объявя и не записав в приказех, держать не велено». Пространный указ 1692 года (со ссылками на более ранние указы 1690/91 и 1691/92 годов) посвящен проблеме приема «пришлых и гулящих» дворовладельцами и слободами, часто с недействительными поручными записями; при попустительстве хозяев и выборных властей те ведут всяческую преступную деятельность в Москве. Не донесшие на подобных преступников и не содействовавшие их выдаче наказывались уплатой штрафа и даже телесным наказанием, ссылкой и конфискацией имущества. Подобным же образом по указу 1695 года чины городского управления должны были вести запись всех приезжающих в Москву; а у кого объявятся незаписанные люди, тем быть в «жестоком наказанье» «да на них же доправлена будет пеня»; самим же незарегистрированным чужакам обещано жестокое наказанье и ссылка, чтобы были «всякие люди на Москве в приказех в ведомости»[621].

Также в типичной манере «полицейских государств» раннего Нового времени Москва грозила тяжкими санкциями, регулируя повседневную жизнь и активно вмешиваясь в личную, как видно уже по Соборному уложению. Усиливаются наказания за незаконную продажу алкоголя: указом 1654 года незаконное домашнее производство и продажа подобных напитков наказывались штрафом, нещадным битьем кнутом в торговые дни и заключением в тюрьму на пять или шесть дней «смотря по человеку» (то есть по его социальному статусу). Указная грамота пермскому воеводе запрещала несанкционированную продажу вина под страхом смертной казни, наказания и ссылки. Так, служилым людям грозила конфискация земель, их людям и крестьянам – отсечение руки и ссылка в Сибирь, торговым людям, дворцовым и монастырским крестьянам – телесное наказание, конфискация и ссылка в Сибирь[622].

Некоторые из этих суровых норм засвидетельствованы на практике, часто как показательные наказания. В 1626 году тобольскому воеводе было приказано подвергнуть наказанию за убийство управляющего дворцовым имением всю деревню. Он должен был казнить зачинщика, бить кнутом и сослать остальных причастных к убийству, а всю деревню – подвергнуть штрафу. Такой способ коллективного, но дифференцированного наказания был в широком ходу в течение Тринадцатилетней войны 1654–1667 годов. Например, указ 1659 года о борьбе с разбойными бандами, грабившими по дорогам и в деревнях в Коломенском и Каширском уездах, предписывал два уровня наказания: «пущих заводчиков по человеку в городе» повесить («чтоб, на то смотря, неповадно было иным воровать»), а остальных «воров» нещадно бить кнутом. Подобное же распоряжение встречаем в июне 1656 года: шляхетские крестьяне Минского уезда собирались в шайки и занимались разбоем; 56 человек было поймано, но из них 30 сумели бежать, а 24 или 26 человек остались в минской тюрьме. Из последних было велено повесить 20 «пущих воров» независимо от индивидуальной вины. Показательное коллективное наказание фигурирует и в указе 1655 года о наказании беглых холопов. Если боярский холоп подобьет других бежать с ним, то, если их было двадцать или тридцать, следовало повесить от четырех до шести человек, а остальных бить кнутом; если бежало пять – десять человек, то все равно нужно было повесить двух или трех или хотя бы одного человека[623].

По Новоуказным статьям 1669 года уровень санкционированного государством насилия, что неудивительно, был поднят еще выше. В них были расширены две главы Соборного уложения, трактовавшие уголовное право, причем теперь эксплицитно приводились византийские нормы об обезглавливании (ст. 79). По сравнению с Уложением Новоуказные статьи смещали наказания от тюремного заключения к более широкому применению членовредительства, а также демонстрировали более строгий подход к определению умысла. Например, если человек, «побранясь во пьянстве», в тот же день подстережет своего противника и убьет его, то за это положена смертная казнь как за предумышленное убийство (ст. 81); если, ненамеренно убив человека, кто-то затем ограбит труп, то его следует высечь кнутом и отсечь левую руку и правую ногу (ст. 82). И напротив, из римского права Новоуказные статьи заимствовали определенные смягчающие элементы, такие как представление, что при детском возрасте (до 7 лет) и слабоумии убийство не вменяется в вину (ст. 79, 108)[624]. Явные ссылки в Статьях на византийские «градские законы» показывают, что во второй половине XVII века Московское царство находило в римском уголовном праве ту силу судебного принуждения, в которой оно нуждалось для все более интенсивного воплощения своего проекта государственного строительства. Другой вопрос, насколько государство в лице своих агентов могло проводить в жизнь такие наказания.