Глава 18. Петр Великий и зрелища страдания

«Четырехугольный столб из белого камня… с железными спицами по сторонам, на которых взоткнуты головы казненных; на вершине столба находился четырехугольный камень в локоть вышиной, на нем положены трупы казенных». Подобный столб, описанный габсбургским резидентом Отто Плейером в 1718 году, стоял на Красной площади по крайней мере с 1697 года; еще один поставили в Санкт-Петербурге перед Петропавловской крепостью. Там с 1718 по 1724 год висела отрубленная голова бывшего шурина Петра Великого, Авраама Федоровича Лопухина, которую все еще можно было видеть, когда в 1721 году на обозрение вдобавок было выставлено тело князя М.П. Гагарина. Эти ужасные конструкции были демонтированы и заменены другими, за пределами городских ворот, только в 1727 году, уже после окончания царствований Петра и его жены Екатерины[1059].

Поставив в 1698 году перед собой задачу наказать стрельцов, а затем на протяжении всего своего правления устраивая казни, Петр решил изменить правила публичного насилия. Он трансформировал концепции политической власти и легитимности в России; Петр – более не благочестивый царь, имеющий моральное обязательство прислушиваться к праведным мольбам своего народа. Не благочестие, а гражданские достижения и военные победы обосновывали правление Петра. На место представлений об общине праведников Петр поместил светскую идеологию абсолютизма и регулярного полицейского государства. Вместо того чтобы вести свой народ к спасению, он пообещал улучшить жизнь здесь и сейчас[1060].

Петр ни за что бы не стал терпеть переговоры с кровожадными толпами и ритуальные жертвы, на которые были вынуждены идти его отец и мать. Утвердив правительство как безличную бюрократию, а не наследственную корпорацию, он разрешил народу обращаться к нему с челобитными, касающимися только таких преступлений, как измена, бунт и лихоимство чиновников. Вспомним, что его отец, Алексей Михайлович, встречался лицом к лицу с разгневанной толпой три раза в 1648 году и не пострадал. Кремль не защищала сильная дворцовая охрана, поскольку, согласно допетровской идеологии, царь в ней не нуждался. Петр Великий не полагался на подобную харизму в деле собственной защиты, а создал в конце 1680-х годов дворцовую гвардию из людей, состоявших в его знаменитых «потешных полках» (будущих Семеновском и Преображенском). Петр считал, что ему нужна для охраны полиция, и этот факт отражает, насколько в ином свете он представлял себе свою суверенную власть[1061].

С точки зрения идеологии Петр Великий предъявлял более серьезные претензии на абсолютную власть, чем его предшественники. Позаимствовав максиму европейской абсолютистской мысли «ибо Его Величество есть самовластный Монарх, который никому на свете о своих делах ответу дать не должен; но силу и власть имеет свои Государства и земли, яко Христианский Государь, по своей воли и благомнению управлять»[1062], Петр претендовал на власть, не ограниченную традициями христианского благочестия. Законы его времени отражали безличное представление о государстве, воплощенное в понятии «государственного интереса». Имплицитно подразумевавшееся в законах с 1497 года, оно было сформулировано в указе 1714 года («многие говорят… не разсуждая того, что все то, что вред и убыток Государству приключить может, суть преступления») и в военной присяге в Артикуле воинском 1715 года («и ежели что вражеское и предосудительное против персоны его величества, или его войск, такожде его государства, людей или интересу государственного что услышу или увижу, то обещаюсь…»)[1063]. Добавив лихоимство чиновников как «третий пункт» к вопросам, с которыми можно обращаться к государю (в дополнение к первым «двум пунктам» угрозы здоровью монарха и бунта и измены), он не только утверждал безличную судебную иерархию, но также подчеркивал «государственный интерес»[1064]. Различая преступления против «государственного интереса» и «партикулярные прегрешения», от которых страдали только частные лица, петровский закон еще больше утверждал безличность государства. В то же время сохранялся теократический фундамент государственной легитимации, и особо тяжкие преступления против религии продолжали преследоваться как государственные преступления[1065]. Ритуалы казни за преступления против государства создавали возможность продемонстрировать такую всеохватную государственную власть. В этой главе завершается изучение роли смертной казни путем анализа наказаний за наитягчайшие преступления в XVIII веке; в ней не рассматриваются все возможные случаи в мельчайших деталях судебной процедуры, а проверяется парадигма Фуко о «зрелищах страдания» на российских реалиях.

Еще до своего путешествия в Европу Петр усилил жестокость и театральность публичных казней, возможно, на основе информации, полученной им от некоторых европейских офицеров (в том числе Брюса, Гордона и Лефорта), с которыми он подружился в юношеские годы. Например, Петр руководил двумя жестокими казнями в 1690-е годы, незадолго до того как отправился в великое посольство в Европу. Суды по таким важным делам осуществляли боярские комиссии, но Петр проявил личную заинтересованность, как в случае с Якобом Янсеном, перебежавшим с русской службы к туркам в ходе Азовского похода в 1696 году. После жестоких допросов в сентябре того года Янсена приговорили к колесованию, причем это был первый случай, когда такой вид казни упоминался в русской практике. В приговоре было указано, чтобы его кости были сломаны на колесе, затем его должны были обезглавить и водрузить его голову на колесо; части тела должны были отправить в мертвецкую для нищих, преступников и брошенных трупов («убогий дом») – обезличивающая и позорная смерть[1066].

Еще ужаснее был случай думного дворянина и бывшего стрелецкого полковника Ивана Циклера в феврале – марте 1697 года, признанного виновным в заговоре против царя. Судебный процесс, проходивший в Преображенском приказе под руководством боярина Льва Кирилловича Нарышкина, дяди царя Петра, был жестоким: многочисленные пытки привели к новым разоблачениям и в конце концов к смертным приговорам для шести человек. Казнь самых важных – Циклера и окольничего А.П. Соковнина – была беспрецедентной по публичности и жестокости: объявления были опубликованы за два дня, чтобы собрать большую толпу. Приговор царя Петра, утвержденный боярами, был вынесен в Преображенском приказе 4 марта. В тот же день приговоренных четвертовали, а головы отвезли на Красную площадь и выставили напоказ на специально построенном каменном столбе с железными табличками, на которых были написаны их преступления. В современном этому событию рассказе Джона Перри отмечено, что они там оставались «до тех пор, пока наконец с прекращением морозов, зловоние стало до такой степени противно жителям, что туловища эти приказано было убрать и бросить в общую яму, вместе с телами мошенников и воров». Описание их преступлений должны были читать вслух в столице и всех крупных городах[1067]. Казнь включала чрезвычайно многозначительный акт символического насилия. Поскольку большинство осужденных вместе с Циклером и Соковниным были стрельцами, их заговор был связан с возглавляемыми Милославским стрелецкими бунтами 1682 и 1689 годов. Поэтому Петр приказал выкопать тело Ивана Михайловича Милославского и положить его у плах, на которых были обезглавлены Циклер и Соковнин, так что их кровь капала на лицо трупа. Затем он приказал изрубить тело Милославского на куски и закопать их под инструментами пыток. Год спустя, когда он, находясь в Европе, получил известия о стрелецком бунте в Москве, Петр заявил, что «семя Ивана Михайловича растет»[1068].

Это был не единственный случай, когда Петр наказывал труп: имеются свидетельства о том, что он приказал повесить мертвые тела двух женщин, которых казнили за убийство их мужей, похоронив заживо, и в указе 1716 года, запрещающем дуэли, был приказано вешать рядом с победителем тело убитого дуэлянта. Согласно закону начала XVIII века, трупы самоубийц также подвергались поруганию: их протаскивали по улицам[1069]. Когда Петр спешно вернулся из Европы, получив весть о стрелецком бунте 1698 года, он использовал увиденное там, чтобы еще в большей степени усовершенствовать зрелища кары.

В июне 1698 года четыре стрелецких полка по наущению заточенной в монастырь царевны Софьи Алексеевны или от ее имени воспользовались тем, что Петр путешествовал в Европе, и восстали; пока Петр в спешке ехал назад, генералы А.С. Шеин и Патрик Гордон разбили их и успели пытать и казнить многих (к большому неудовольствию Петра). Когда Петр вернулся в конце августа, он руководил интенсивно проводившимися пытками и судами в Преображенском приказе. В этом случае, в отличие от умеренной реакции на бунты и восстания 1648, 1662, 1682 и 1689 годов, стремились наказать всех участников. Возмездие преобладало над стремлением к социальной стабильности. В общей сложности 799 человек были допрошены и казнены (еще 269 были выпороты, заклеймены и отправлены в ссылку) с 30 сентября по 21 октября 1698 года. Как написал очевидец, Й. – Г. Корб, это были «дни» казней[1070].

Почти все виды пыток и казней, примененные Петром против стрельцов, практиковались уголовной юстицией Московского царства. Две женщины были похоронены заживо, примерно 660 мужчин были повешены и около 130 обезглавлены. Некоторые наказания были новыми: несколько человек были колесованы, и в ходе казней Петр ввел новшество – обезглавливание мечом вместо традиционного топора[1071]. Тем не менее масштаб, жестокость и публичность наказания были беспрецедентными.

Это были массовые зрелища. Каждый «день» казнили до 200 человек: группами, распределенными по городу, в местах, связанных с осужденными (у стрелецких полковых канцелярий или напротив епархиальной тиунской избы при казни священников, например), или там, где рассчитывали произвести наибольший эффект на публику (у всех городских ворот или вешая на городских стенах) или унизить соперницу Петра Софью (перед ее окнами в Новодевичьем монастыре). Тела были выставлены на всеобщий показ в течение всей зимы; когда их сняли весной 1699 года, на двенадцати главных дорогах, ведущих из города, было вырыто двенадцать могил, и тела были захоронены массово. Над каждой был столб с табличками, на котором были описаны преступления этих людей, и колья для демонстрации отрубленных голов[1072].

Как и с ритуалами казни Циклера в 1697 году, публичность имела первостепенное значение. Например, на первый «день» казней, 30 сентября, Петр лично разослал приглашения, доставленные молодым племянником Лефорта, членам европейского дипломатического корпуса. Царь велел собрать народ и обращался к толпе во время казней. В другой из «дней» Петр возглавил гротескное подобие религиозной процессии, проследовавшей через город. После того как в пригородном Преображенском (где стоял одноименный полк) на глазах других осужденных пяти человекам отрубили головы, Петр вместе со свитой и иностранными дипломатами сопроводил 196 осужденных (которые ехали по двое в деревянных повозках) к московским городским воротам. Там они остановились, в то время как Петр, верхом на коне, «одетый в польскую зеленую шубу» призывал толпу слушать, как стрельцам вычитывали их преступления. Затем меньшими группами другие осужденные были проведены процессией к нескольким местам, где были поставлены виселицы. В тот вечер Петр, пребывавший, по сообщениям, в хорошем настроении, развлекал иностранных дипломатов на банкете. Подобным же образом во время казни 235 человек, состоявшейся 10 октября, Корб наблюдал за тем, как «царь, представители иноземных государей, московские бояре и большая толпа немцев были зрителями сей ужасной трагедии»[1073].

Эти казни, бесспорно, были тем, что исследователи европейского раннего Нового времени называют «театром ужаса». Хотя казни в Московском царстве 1670–1680-х годов включали в себя подобные элементы, они никогда не были настолько театрализованными. Когда Петр вернулся из Европы в 1698 году, он усилил зрелищность казней за наитягчайшие преступления, главным образом за лихоимство чиновников. Возможно, благодаря своим европейским советникам[1074], Петр привез определенный образец из Европы, поскольку он, безусловно, был свидетелем подобных зрелищ. В Амстердаме 4 декабря 1697 года Петра пригласили вместе с членами городского совета посмотреть групповую казнь: двоих убийц обезглавили, троих преступников повесили и нескольких других избили и заклеймили. В «Книге церемоний города Амстердама» записано: «Царь или великий князь московский Петр Алексеевич присутствовал при этой печальной церемонии, помещаясь на трибуне городской ратуши. Он оставался все время, пока длилась процедура, свесившись из среднего окна и внимательно наблюдая казнь. Ему около 26 лет от роду, он очень высокого роста». Относительно того, что Петр наблюдал всю церемонию, не дрогнув, М.М. Богословский отмечает: «Это – все та же черта характера Петра, которую приходилось отмечать по поводу посылки топора в виде подарка Ромодановскому». Речь идет о старом князе Федоре Юрьевиче Ромодановском, которого Петр выбрал для руководства судами, пытками, допросами и наказаниями в 1698 году и который использовал этот топор на свое усмотрение[1075].

Заимствование Петром такой пугающей демонстрации насилия из Европы позволяет с некоторой иронией взглянуть на его знаменитое «окно в Европу». Мы видим, что он открыл Россию не только для европейского Просвещения, политического плюрализма, процветания, социальной мобильности, книгопечатания и политического инакомыслия, прославляемых как западные устои. Он также увидел, как государства активно использовали символизм для демонстрации власти. Отказавшись от участия в ежегодном цикле религиозных ритуалов (празднике Крещения Господня, Вербного воскресения и других обрядов) после смерти своей матери в 1694 году, Петр активно заимствовал светские символы власти. Окружив свою элиту статуями Марса и Минервы, Петр с их помощью насаждал новый европейский дискурс легитимности, основанный на завоеваниях, мудрости и прогрессе. Он ввел европейскую одежду, архитектуру и светское искусство, чтобы преобразовать видимый мир и повседневную жизнь элиты. Ричард Уортман утверждает, что «триумфальный въезд» заменил коронационный ритуал как «определяющую церемонию его правления», но зрелища наказаний выполняли ту же функцию[1076]. По иронии Россия, столь часто называемая европейцами «грубым и варварским царством», переняла из Европы не только Просвещение, но и практики насилия.

Как уже отмечалось, в качестве наказания за наитягчайшие преступления, в особенности коррупцию чиновников, Петр ввел жестокие виды казней, такие как колесование и сажание на кол; в его времена колесование стало использоваться для наказания за обычные преступления[1077]. Ритуалы начала XVIII века усиливали театральность: в их рамках осужденных на виселицу сопровождали священники; следуя западной традиции, они усилили публичность, собирая огромные толпы зрителей. Законы отражали характерные для Московского царства задачи удержать от преступления путем устрашения: Артикул воинский 1715 года рекомендовал своевременные казни на местах, чтобы вызывать «страх» у наблюдателей, в то время как в Генеральном регламенте 1720 года провозглашалось, что во всех присутствиях «надлежит публичному месту быть, где в указное время все наказанье на теле и лишение живота чинено быть имеет, дабы всяк, смотря на то, от таких погрешений и преступлений себя мог охранять». Мрачные символы ставшего крайне настойчивым государства распространились по всей стране: когда чума опустошила юг в 1718 году, было приказано, чтобы по всей пострадавшей области были воздвигнуты виселицы, что угрожало немедленным повешением всем, кто не соблюдал карантин[1078].

Во времена правления Петра были созданы отдельные учреждения для преследования за особо тяжкие преступления: Преображенский приказ в Москве был привлечен к расследованию политических дел не позднее 1696 года; в ходе расследования бунта 1698 года он стал чем-то вроде сверхприказа, получив полномочия вовлекать местных воевод в преследование за совершение особо тяжких преступлений. Позже подобная канцелярия для расследования политических преступлений была создана в Санкт-Петербурге (Тайная канцелярия), как и многочисленные комиссии по расследованию чиновничьего лихоимства и других дел[1079].

Несмотря на то что, как уже отмечалось, смертная казнь за обычные преступления применялась реже, уступая место принудительному труду и ссылке, суды продолжали инсценировать драмы со смертельным исходом для изменников и коррумпированных чиновников. Более того, П.С. Ромашкин утверждает, что Петр фактически упразднил смертную казнь, за исключением подобных особо тяжких преступлений[1080]. Публичные казни стали настолько драматичными, что на это обратили внимание чужеземцы. Путешественники более ранних времен – Герберштейн, Флетчер, Маржерет, Олеарий, Коллинз и другие – не упоминали публичные казни до тех пор, пока произошедшие в середине столетия городские бунты и казнь Разина в 1671 году не дали им предмет для описания. Путешественники в Россию Петра Великого без труда находили случаи санкционированного государством насилия и описывали их в мрачных подробностях.

Вскоре после стрелецкой казни в 1698 году была организована другая зрелищная казнь. В июне 1700 года Григорий Талицкий был обвинен в ереси и измене. Под пыткой он признался, что ему было апокалиптическое видение о Петре как антихристе и что он замышлял его убийство. Доверенный советник Петра в религиозных делах Стефан Яворский не смог заставить Талицкого публично покаяться, и в ноябре 1701 года суд огласил различные приговоры в зависимости от степени вины: Талицкого, двух мирян и трех лишенных сана священников приговорили к смерти (а их жен – к ссылке в Сибирь). Еще восьмерых приговорили к битью кнутом и ссылке, а лишенного сана епископа – к ссылке в Соловецкий монастырь. Способ казни трех священников не был определен, но для Талицкого и двух других он был ужасен. Их должны были коптить, то есть подвесить над огнем, перед тем как четвертовать. В одном описании говорится, что их коптили восемь часов, а потом их тела и весь эшафот были преданы огню, что было глубоко символической очистительной казнью[1081]. Никакие казни предателей и инакомыслящих XVII века не сравнятся с этой.

Ужасающее насилие применялось к предателям, даже среди родственников самого царя. Судебное преследование сына Петра Алексея за измену хорошо известно. С февраля 1718 года, после того как Алексея вернули из Вены, куда он сбежал, всех причастных систематически допрашивали, в том числе первую жену Петра и мать Алексея, заточенную в монастырь Евдокию Лопухину. Пыткам были подвергнуты ее брат Авраам Федорович (он перенес три пытки и признался, что замышлял заговор против Петра), ее духовники, женская свита и предполагаемый любовник Семен Глебов. 5 марта суд вынес приговоры разной суровости: Авраама Лопухина отправили в Санкт-Петербург для дальнейшего расследования; четверо мужчин, включая Глебова, были приговорены к смертной казни; еще двадцать восемь человек, в том числе две служанки, были приговорены к телесным наказаниям. Саму Евдокию сослали в далекий монастырь на севере[1082].

15 марта 1718 года огромная толпа – по словам Вебера, там было «от двухсот до трехсот тысяч душ» – собралась на Красной площади ради трех казней. Они состоялись возле стены, ради демонстрации отрубленных голов и частей тел, как описано в начале этой главы. Семена Глебова посадили на кол – это был практически беспрецедентный в российской судебной практике случай, но исторически связанный с изменой. Один иностранный очевидец предполагает, что Петр надеялся, что мучительная медленная смерть заставит Глебова (который отрицал все преступления, кроме любовной связи) сознаться и сообщить больше информации. Но, согласно этим воспоминаниям, Глебов не поддался Петру. Он умер на следующий день, и его тело водрузили вверху столба. В тот день были обезглавлены еще один или два человека. Два дня спустя лишенного сана архиепископа Ростовского Досифея, одного из духовников Евдокии, колесовали, а потом обезглавили. Его тело сожгли, что стало еще одним очистительным видом казни, которой подвергли человека, некогда связанного с духовной властью; его голову выставили на обозрение на столбе. Петр подверг это событие огласке, опубликовав манифест со смертным приговором в 1940 экземплярах[1083].

В то же время (с февраля по апрель 1718 года) сторонников Алексея Петровича допрашивали в Москве. Одной из первых жертв стал Александр Васильевич Кикин. Сторонник Петра со времен «потешных» полков, Кикин примкнул к кружку царевича около 1713 года. Его арестовали в начале февраля 1718 года; подвергнутый пыткам 11 и 18 февраля и 5 марта, он признался, что помогал Алексею спланировать побег в Вену. Хотя, как говорят, царица Екатерина заступилась за Кикина, суд приговорил его к колесованию. Это произошло в тот же день, что и казнь бывшего архиепископа Досифея; единственной милостью, которую заслужил Кикин, было то, что его обезглавили на второй день после мучений, после того как он, согласно Плейеру, умолял Петра об этой милости. Голова Кикина была выставлена на стене на Красной площади вместе с прочими[1084].

По мере того как расследование набирало обороты весной 1718 года, его центром стал Санкт-Петербург. Сам царевич неоднократно подвергался пыткам, и Сенат приговорил его к смерти 24 июня; он умер через два дня в тюрьме до того, как относительно казни могли быть приняты конкретные решения. Продолжилось судебное преследование Авраама Федоровича Лопухина, бывшего шурина Петра, признавшегося после нескольких этапов пыток в июне в том, что он надеялся, что против царя поднимется народный бунт. Сенат заслушал это дело: 9 августа Лопухин получил очную ставку со своим обвинителем в Сенате, 28 октября его пытали в присутствии сенаторов, очередной этап пыток последовал 1 ноября. На основе полученных данных Сенат признал его виновным и вынес смертный приговор 19 ноября.

Лопухин и четверо из свиты Алексея Петровича были казнены в декабре 1718 года у Троицкой церкви за пределами Петропавловской крепости. Вебер описывает массовое зрелище («туда стеклось огромное количество зрителей»), в ходе которого пятеро были казнены, а четверо других помилованы, подвергнуты бичеванию и искалечены. Пятерым казненным была дарована милость: приговоренных к колесованию, их вместо этого обезглавили. Рассказ немецкого посланника Вебера отчасти раскрывает детали ритуала, в том числе отсутствие «последнего слова»: «Один из них – поляк, служивший у царевича переводчиком, – претерпел свое наказание с величайшей неохотой и трусостью, его даже не могли заставить раздеться, пока с него не сорвали одежду силой. Но все русские подчинились своей судьбе с большим смирением, а казненные ожидали своей очереди с пылкой молитвой, ничего не говоря зрителям».

За казнью последовало устрашающее и нарочитое действо. Вновь обратимся к Веберу: «Тела лежали несколько дней, выставленные на всеобщее обозрение на рыночной площади с головами под мышками, после чего их привязали к колесам». Как и в Москве, в Санкт-Петербурге была построена стена для демонстрации частей тела изменников напротив «кронверка», то есть укрепленного бастиона через небольшую реку к северу от крепости[1085]. Голова Лопухина была выставлена там напоказ, в то время как его тело было поднято на колесе и находилось там до 21 марта 1719 года, когда семье разрешили похоронить его в Москве. Голова оставалась выставленной напоказ еще пять лет, пока в марте 1724 года его вдова не подала прошение о том, чтобы ее снять[1086].

Не только в столицах, но и во всем государстве наказание изменников было ужасающим и публичным. Солдата Александра Семикова, провозгласившего себя царевичем Алексеем Петровичем, арестовали на Украине в конце 1724 года. Суд нам ним состоялся в Петербурге, и Семикова приговорили к казни на его родине – в Почепе: его обезглавили, а голову выставили на обозрение на несколько лет с табличкой, на которой было описано его преступление. Каменное сооружение, установленное для этой цели, все еще стояло на городской площади в 1860 году[1087]. Петровская практика уголовного права изменила ритуалы санкционированных государством казней, хотя применялись те же самые процессуальные нормы: судейские коллегии, жестокие допросы, приговоры различной суровости, помилования.

Вебер отмечает, что сразу же после казни Лопухина в 1718 году Петр заявил о своем намерении создать «высшую судебную палату», чтобы наказать «тех кровопийц, которые обогатились, ограбив свою страну». В последние годы его правления подвергали наказаниям главным образом чиновников за лихоимство, не трогая только высшие эшелоны власти. Близкий друг Петра Александр Меншиков так и не был наказан, хотя его казнокрадство в гигантских размерах было очевидно уже в 1711 году и некоторые люди, вовлеченные в расследование коррупции 1714 года вокруг Меншикова, понесли телесные наказания и были отправлены в ссылку. В течение долгого времени бывший советником Петра I Петр Шафиров также избежал смерти в ходе коррупционного скандала, разразившегося в конце 1722 года, когда он боролся с Меншиковым за власть. Сенат признал Шафирова виновным и приговорил его к смерти; царь одобрил это решение. Только на плахе Шафиров в последнюю минуту был помилован и приговорен к вечной ссылке в Сибирь. Благодаря его связям при дворе приговор был смягчен до ссылки в не столь отдаленный Новгород, и в конце правления Петра Шафиров сумел вернуться в столицу[1088].

Менее привилегированных чиновников предавали показательной казни, как, например, в рамках дела 1721 года печально известного сибирского губернатора князя М.П. Гагарина. После следствия под пыткой в феврале и марте относительно продолжавшихся десятилетия злоупотреблений, взяточничества и коррупции 16 марта суд приговорил его к повешению. Голштинский дипломат Фридрих фон Берхгольц сообщает, что князя Гагарина повесили под окнами Юстиц-коллегии в присутствии царя, всех родственников Гагарина и собравшейся толпы. Затем его труп отнесли на ту же площадь у Петропавловской крепости, на которой выставлялись части тел других изменников. Берхгольц видел, что его тело все еще висело там 18 июля 1721 года: «На обширной площади стояло много шестов с воткнутыми на них головами, между которыми, на особо устроенном эшафоте, виднелись головы брата вдовствующей царицы и еще четырех знатных господ» (это относилось к Аврааму Лопухину, Кикину и другим, казненным по делу Алексея Петровича в 1718 году). В конце концов тело Гагарина убрали, пока стояли теплые месяцы, но снова повесили 25 ноября 1721 года[1089].

Сходным образом Петр устроил массовую казнь коррумпированных чиновников на той же площади у Петропавловской крепости в январе 1724 года. Публику оповестили об этом днем ранее барабанным боем по всему городу; распространились слухи, что среди осужденных окажется один из высших чиновников Петра, обер-фискал А.Я. Нестеров, которого долго судили за лихоимство. Среди осужденных действительно оказался Нестеров и больше десяти других чиновников. Берхгольц восхищался мужественным поведением осужденных: один фискал отважно взошел на эшафот, «стал на колени и бодро положил на плаху голову». Обер-фискал Нестеров, которого Берхгольц описывал как «дородного и видного мужчину с седыми, почти белыми волосами», был обвинен в хищении более 300 тысяч рублей; в ходе многочисленных пыток он все отрицал. На плахе он вел себя стоически. Сначала он повернулся к собору в крепости и перекрестился, потом посмотрел прямо на императора в окнах Ревизион-коллегии, «откуда император со многими вельможами смотрел на казни». Он поклонился Петру и «будто бы, по внушению священников, сказал: я виновен». Затем ему сломали конечности и поместили на колесо, после чего он отверг просьбы священника и посланника императора официально признать свою вину. В конце концов, после того как он отказался говорить дальше, его сняли с колеса и обезглавили: «Его положили лицом вниз на плаху в крови тех, кому отрубили голову раньше». В тот же день десять других человек были искалечены, высечены кнутом и отправлены в ссылку. Берхгольц сообщил, что только двое из жертв были молодыми; остальные были «седые старики», бюрократы, обогатившиеся за счет государства. Чтобы гарантировать, что эта церемония имела эффект там, где это было наиболее необходимо, по указу Петра «всех канцелярских и приказных чиновников обязали присутствовать при этой казни для их собственного предостережения»[1090].

Случаи театрализованных публичных казней в России Петра I можно было бы умножить. Приведенными примерами мы завершаем анализ наказания в российской юридической практике раннего Нового времени, отразив и преемственность, и разрывы. Многие практики наказаний во времена Петра Великого использовались ранее: созыв толпы, стремление отбить охоту к преступлению, казнь через повешение или обезглавливание, быстрый переход от приговора к исполнению. Но, вдохновленная европейскими образцами, петровская уголовная практика изменила ритуалы наказаний за наитягчайшие преступления времен Московского царства в том, что касается театральности, публичности и эффекта. При помощи барабанного боя и прокламаций созывались огромные толпы; священники сопровождали жертв на эшафоте, чиновникам приказывали, а дипломатов приглашали присутствовать, в одном и том же месте проводились массовые казни или телесные наказания; части тел преступников выставлялись напоказ годами; публиковались памфлеты, описывающие или обосновывающие казни. Когда на допетровских судах использовались некоторые из этих методов в 1671 и 1674 годах, их целью было как заверить зрителей в победе царя над восстанием, так и вселить страх. Для «регулярного полицейского государства» это даже в большей степени означало внедрение в умы наблюдающего населения уважения перед государством. В первые десятилетия XVIII века право суверена применять насилие утратило свою допетровскую идеологию совещательности и патерналистской взаимосвязи и превратилось в чисто принудительную власть, воплощение в жизнь права и обязанности государя применять насилие для защиты страны.