Телесное наказание

Как правило, телесное наказание по-московски состояло в битье кнутом, внушавшем ужас[562]. Европейские путешественники завороженно и с отвращением смотрели на это мучение. В хрестоматийном описании Адама Олеария жертву обнажили до пояса, и помощник палача взвалил его себе на спину. Как только его крепко привязали веревкой, палач принялся за дело. Он «отступал позади грешника на добрых три шага назад и стегал изо всей своей силы длинным толстым кнутом так, что после каждого удара кровь обильно лилась. В конце кнута привязаны три ремешка, длиною с палец, из твердой недубленой лосиной кожи; они режут, как ножи. Несколько человек таким образом (ввиду того что преступление их велико) были забиты кнутом до смерти. Служитель судьи стоял тут же, читая по ярлыку, сколько ударов должен был каждый получить; когда означенное число ударов оказывалось исполненным, он rричал: „Полно!”, то есть достаточно… Спины их не сохранили целой кожи даже с палец шириною»[563].

Помимо описанного Олеарием способа кнутом могли бить «на козле» (деревянной конструкции-подставке) – это выражение впервые встречается около 1630-х годов. Не сохранилось описаний этого предмета, но предполагается, что наказываемого привязывали к подставке, а не к человеку[564].

Наказания происходили публично, причем прямо заявлялась цель отбить у зрителей охоту нарушать закон, а возможно, имелось в виду и ритуальное искупление по отношению к пострадавшему от преступления сообществу. Обе цели могли быть достигнуты благодаря проведению наказания на месте преступления, что было давней традицией[565]. Например, когда в 1648 году воронежские дети боярские и казаки отказались подчиняться воеводе, он получил приказ выбрать троих или четверых старших («лучших») казаков и бить их батогами перед приказной избой. С более зловещим намеком в Устюге в 1648 году и в Москве в 1662 году восставших вешали вблизи мест, где произошел бунт[566]. В то время как со стороны государства это было демонстрацией того, какое поведение недопустимо, местные сообщества также могли приветствовать выставление преступника напоказ – как для его опознания (по словам одного историка, выставление перед народом во время наказания было формой «охраны порядка»[567]), так и чтобы получить удовлетворение от того, что девиантность поведения искуплена и вычищена.

Демонстрация наказания, несомненно, была одной из задач обычной правоохранительной практики Московского государства – бичевания преступника, водимого по торгу. В первом упоминании такого обычая в Судебнике 1497 года нет указания на движение (наказание могло производиться и стационарно), но с 1620-х годов источники говорят уже о наказании «по торгом», что предполагает наличие процессии[568]. Практика наказания на городской площади известна в Европе в Средние века и раннее Новое время. Джейсон Кой, разбирая дела о преступлениях в Ульме в XVI веке, отметил распространенность мобильного бичевания, причем оно часто дополнялось изгнанием из города (санкция, не применявшаяся в Московской Руси): преступников «били, проводя по улицам города от ратуши до одних из городских ворот». Пол Гриффитс, изучая приговоры о преступлениях в Норвиче в раннее Новое время, обнаружил, что для совершаемых публично наказаний, в том числе для «порки в движении от одного края рынка до другого», «обычно назначалось время, когда на рынки приходило больше всего народу и привозилось больше всего грузов; так коррекция антисоциальных актов оказывалась ловко привязана к еженедельному распорядку». Исследователь отмечает, что маршруты этих бичеваний часто совпадали с путями «основных торжественных шествий»; при этом могли делаться остановки у пабов и других значимых мест города, чтобы преступника могло увидеть как можно больше народу. В Лондоне в XVIII веке, согласно Роберту Шумейкеру, маршруты бичеваний часто начинались или заканчивались вблизи места преступления[569].

Унизительность таких наказаний и в Европе, и в Московском государстве часто усугублялась действиями, подчеркивающими стыд совершенного преступления. В Европе преступников выставляли напоказ у позорного столба или в клетке или же при порке им надевали на шею украденные предметы или то, что их символизировало. Возле места стационарного наказания нередко прибивали объявления с описанием преступления[570]. Иностранцы сообщают подобное и о Московском государстве. Олеарий рассказывает, что «каждому из продавцов табаку [что было противозаконным. – Примеч. авт.] была повешена на шею бумажка с табаком, а торговцам водкою – бутылки». Жак Маржерет повествует, что чиновников, принявших взятку, «секут, водя по городу, подвесив… на шею кошель, полный денег (если он принял деньги)», и вообще «имеют обыкновение вешать им [преступникам] на шею любую другую вещь, будь то меха, жемчуг или что бы то ни было другое, вплоть до соленой рыбы, когда секут их». Не следует недооценивать значения публичности таких действий: Пол Гриффитс доказывает, что в большинстве малых городов экзекуции происходили редко, поэтому подобные карательные представления были для государства основным способом демонстрировать свою власть[571].

Судьи Московского государства в полной мере использовали возможности публичного унижения, сопряженного с проведением наказываемого по оживленному центру города. Зачастую они специально оговаривали в своих вердиктах, что экзекуция должна быть назначена на «торговые дни». Тобольские воеводы в 1640-е годы использовали символику такой географии: по их приговорам преступников должны были сечь, эскортируя «по торгом в проводку»; иногда они и удлиняли этот путь. Два бухарских купца («тоболсково бухаретина Мирбаки Абдиева люди»), осужденные за похищение вещей и денег в июне 1640 года, были «биты по рядом и по татарским юртам в проводку кнутом»; тем же путем должны были провести двух татарок, обвиненных в вооруженном нападении и сексуальном преступлении (май 1641 года). Осужденный в Тобольске за воровство в июне 1642 года «ссыльный опальный человек» был «бит по рядом и по торгом и под горою у судов в проводку кнутом»[572].

По законам Московского государства могли применяться еще несколько видов наказания: публичное избиение должников («правеж») – это ближайшая аналогия западному выставлению в колодках или у позорного столба. В начале XVII века появился новый вид порки – избиение палками («батогами»), при котором кожа оставалась целее, чем при битье кнутом[573]. «Прутья толщиной в палец», по описанию наемного французского офицера Жака Маржерета, писавшего около 1606 года, батоги били больнее, если жертву колотили без рубашки. Хотя, когда батоги попали в судебники, было велено их применять «без пощады», но на практике они были более мягким наказанием. В деле 1689 года, например, в приговоре специально указано, что избиение «нещадно» батогами – это милость по сравнению с наказанием кнутом «на козле»[574].

Публичность телесного наказания также служила унижению жертвы, даже несмотря на то что в России не было столь устоявшегося дискурса стыда применительно к телесному наказанию и палачам, как в Европе. В тяжбах о бесчестье, например, указание на то, что некто раньше подвергался телесному наказанию, редко выступало оскорблением. Иностранцы, получившие практическое знакомство с Московией, были этим шокированы. В первой половине XVII века Олеарий уверенно утверждал: «В прежние времена, после вынесенного преступниками наказания [кнутом], все опять смотрели на них как на людей столь же честных, как и все остальные; с ними имели сношения и общение, гуляли, ели и пили с ними, как хотели. Теперь, однако, как будто считают этих людей несколько опозоренными». Но остальные иностранцы с этим не согласны: во второй половине того же столетия Якоб Рейтенфельс с удивлением отмечал, что даже боярин был бит кнутом за изнасилование; а Джон Перри, писавший в первое десятилетие XVIII века, наблюдал ту же картину: «Быть битым батогами или кнутом, хотя бы это делалось рукой обыкновенного палача, все-таки у них не считается позором. В России вещь очень обыкновенная и часто встречающаяся, что после такого наказания допускают людей к местам почетным»[575]. Тем не менее публичные наказания в России все же были в определенной мере сопряжены с позором: «торговой казнью», по выражению летописи XVI века, можно было «соромотить»[576]. Об этом также свидетельствует рассматриваемое ниже уважение к социальному статусу, проявлявшееся при назначении наказаний. На языке телесных наказаний зрителям передавалась весьма разнообразная информация.