Наказания за городские восстания и бунты

Во второй половине XVII века в Москве и других городах произошел всплеск насилия, спровоцированный злоупотреблениями чиновников и разорительными налогами. Однако беспорядки разворачивались в русле принятой в Московском царстве идеологии легитимизма. Добродетельные подданные должны были указывать царю на творимую в его стране несправедливость, а от царя, в свою очередь, ожидали, что он, как праведный владыка, защитит своих людей от угнетения. Культура и практика обращений с жалобами была так прочно легитимизирована, что это дало В. Кивельсон основание написать: люди имели законное право обращаться к власти со все усиливающейся прогрессией протеста – «совет, прошение, возмущение, бунт». Б. Дэвис подчеркивает, что жители Московского государства, даже доведенные до крайностей бунта и убийств, мобилизовывали эту идеологию, чтобы предстать в источниках как «вся община» («весь город», «весь мир»), а не восставшие индивиды. Обращаясь напрямую к царю, они били челом с должной скромностью и почтением, вынуждая государство дать им ответ. В ответе государства проявляется амбивалентность «законности» в такие моменты: власть считала себя вправе наказывать бунтовщиков, объявляя их изменниками, но при этом имплицитно признавала, что мятеж имел моральное оправдание, осуществляя наказание в ограниченном объеме; восстановить стабильность было важнее, чем наказать всех причастных[951].

В 1648 году в Москве и ряде других городов произошли бунты из-за чрезмерных податей, в особенности налога на соль, и из-за злоупотреблений клики боярина Б.И. Морозова. В Москве волнения разразились 1–2 июня, их спровоцировал отказ царя принять челобитные об этих нарушениях. К беспорядкам присоединились даже некоторые стрельцы и дети боярские, раздраженные невыплатой жалованья и притеснениями начальников. 12 дней толпа предавалась погромам в Кремле и в городе, требуя голов виновных чиновников и грабя дома скомпрометированных думных чинов, бюрократов и богатых купцов. 2 июня, «прискакав и прибежав с неистовством», восставшие ворвались в дом Назария Чистого, гостя и думного дьяка, ненавистного из-за введенного по его инициативе соляного налога; его забили до смерти, а нагое тело бросили на мусорную кучу, где оно лежало два дня, пока слуги не решились забрать его. 3 июня начался пожар, в котором выгорело полгорода, погибло множество людей и имущества[952]. Волна насилия улеглась только после того, как жаждавшая крови коррумпированных чиновников – Плещеева, Траханиотова и Морозова – толпа была удовлетворена, о чем речь пойдет в следующей главе.

Уголовное преследование восставших 1648 года было в общем спущено на тормозах. В. Кивельсон замечает: «Само государство, в удивительном признании собственной несправедливости и обоснованности действий бунтовщиков, обошлось практически без возмездия мятежникам». Шведский резидент Поммеренинг упоминал об «обещании его царского величества» не наказывать восставших, названном С.В. Бахрушиным «амнистией». Москва уж точно не была покрыта виселицами с оставленными на них трупами. По сообщению Поммеренинга, 35 человек были высечены, а «несколько сот» стрельцов сосланы по сфабрикованным обвинениям в продаже водки, табака и участии в азартных играх, чтобы не вызвать возмущения в городе упоминанием бунтов[953]. Государство также наградило деньгами, землей и крестьянами детей боярских и стрельцов, оставшихся ему верными[954]. Власть была в большей степени заинтересована в водворении спокойствия, чем в максимальном наказании всех причастных.

После того как непосредственная опасность миновала, стали наказывать для предотвращения дальнейших волнений. В январе 1649 года, например, было проведено два разбирательства о чрезмерно вольных разговорах. Кабальный слуга боярина Н.И. Романова Савва Корепин был уличен в том, что в разговорах с 8 по 18 января предсказывал новые восстания. Уже 19-го его вместе с многочисленными свидетелями допросили и поставили «с очей на очи»; 19 и 20 января Корепина в два захода пытали, первый раз он получил 33 удара кнутом, второй – 16, оба раза с огнем. После второй пытки Корепин так ослабел, что понадобилось вызвать ему духовника. 29 января бояре приговорили его к смерти, и в тот же день он был обезглавлен. Второй человек, замешанный в недозволенных разговорах, был приговорен к ссылке и урезанию языка, что было также произведено 29 января; сопровождалось ли это какой-то выразительной церемонией, источники не сообщают[955]. Таким образом, по следам московского бунта были применены различные наказания от смертной казни до сечения кнутом и членовредительства, но не было массовых казней. Государственная судебная система де-факто признала моральную экономику низов, проявив умеренность в наказаниях, но и толпа, по-видимому, также понимала, что неизбежно воспоследует какое-то наказание, но вместе с ним – и удовлетворение некоторых требований.

Всплески насилия, вызванные теми же причинами, что и в Москве, произошли в 1648 году еще в нескольких городах; известия о московских событиях тоже часто стимулировали восстания. В этих случаях ответ государства также отличался умеренностью. Первым возмутился Козлов на южном пограничье. Служилые люди по меньшей мере дважды в 1647 году били челом на прославившегося злоупотреблениями воеводу Романа Боборыкина, но удовлетворены эти петиции были лишь в минимальной степени; в итоге целые группы козловских детей боярских в мае и июне 1648 года двинулись в Москву, чтобы лично подать челобитную на Боборыкина. Делегация козловцев, прибывшая 1 июня, стала свидетелем соляного бунта. Вернувшись 11 июня, своими рассказами они вызвали немедленное восстание и выгнали воеводу и его сторонников из города. Мятежники освободили заключенных из тюрьмы, разграбили лавки и дома богачей, однако убийств они не совершали. Волнения перекинулись в деревни, где было зафиксировано одно убийство, и продолжались до конца июля, когда из Москвы пришли стрельцы вместе с воеводой и сыщиком Е.И. Бутурлиным. Они усмирили восставших, в основном местных казаков, и Бутурлин начал расследование. Арестовали 84 человека, но телесному наказанию из них подверглись лишь немногие: одного стрельца били батогами, боярского холопа – кнутом, десятерых стрельцов, замешанных в убийстве, – били кнутом вместо казни. Трех зачинщиков, которые вызвали бунт рассказами о московском восстании, повесили. Ответив такими суровыми, но не чрезмерными наказаниями, власть предотвратила новый виток мятежа во взрывоопасных условиях пограничья; бунтовщиков могло ожидать и гораздо более жестокое наказание[956].

Восстание 1648 года в Курске также было спровоцировано экономическими притеснениями, отвергнутыми властью петициями и известиями о московских событиях. Весной 1648 года московский сыщик Константин Теглев приехал туда для поиска крестьян и служилых людей, покинувших своих господ или свою службу, дав на себя кабальные записи. Теглев действовал по силе нового закона, запрещавшего такой переход. Делегация от местного монастыря, где собралось много таких закладчиков, отправилась в Москву с челобитьем на сыщика; когда в июле она вернулась с новостями о московском восстании, крестьяне, посадские и служилые люди (стрельцы и казаки) собрались к съезжей избе, требуя выдать им Теглева. Продержав ее в осаде четыре часа, 5 июля толпа пошла на приступ и, схватив, убила Теглева и еще одного чиновника. Воевода с остальными чиновниками бежал в соборную церковь за убежищем, а волнения в городе продолжались еще два дня. 7 июня воеводе удалось вновь взять город под свой контроль.

И снова, столкнувшись с убийствами и беспорядками, государство ответило строгим расследованием, судебным разбирательством и суровым, но ограниченным по масштабу наказанием. В августе приехавший для сыска В.В. Бутурлин допросил 1055 человек, применив пытки с огнем, заключение в тюрьму и очные ставки. Пятеро зачинщиков – четыре крестьянина и один стрелец – были повешены у дорог, ведущих из города, в назидание остальным. 43 человека, в том числе две женщины, были биты кнутом и отправлены в ссылку. Множество людей было отдано на поруки; одного священника и монахиню доставили в столицу для дальнейшего разбирательства и затем сослали по монастырям[957]. Большинство горожан, примкнувших к бунту, избежали наказания. Подобной реакцией власть молчаливо признавала справедливость претензий населения, несмотря даже на то, что, как и в других городах, эскалация насилия привела к убийствам.

Восстание в Устюге Великом развивалось по сходному с курским сценарию. Уже зрело возмущение тяжким налоговым гнетом, когда приезд из Москвы сборщика податей Анисима Михайлова весной 1648 года довел город до точки кипения. Рассказы прибывшего 8 июля купца о восстании в Москве мобилизовали недовольных, и 9 июля вспыхнуло возмущение, направленное против Михайлова, воеводы и его приказных, включая подьячих, против которых в прошлые годы уже инициировались дела о коррупции. Как и в других городах, толпа прокатилась по улицам в поисках своих обидчиков. Михайлов был схвачен и убит на своем дворе, а его тело брошено в реку; двое подьячих спаслись из города бегством. Впоследствии один из них поведал, что, услышав, как колокольни одна за одной начинают бить набат, догадался, что толпа движется в направлении его дома. Он бежал за реку и несколько дней скрывался в лесу.

В ходе розыска, начатого в сентябре 1648 года, расспросу подверглось 4817 человек из 31 волости и стана. Более 100 человек пытали, столь сурово, что пятеро умерли в тюрьме. Из уличенных предводителей бунта четверо были казнены в декабре 1648 года, как и в Курске, в максимально публичных и имеющих символическое значение местах. Одного повесили у слияния Сухоны и Юга, другого на берегу Сухоны, третьего – у главной дороги, ведущей в город. Четвертого повесили у места, где толпа бросила тело Анисима Михайлова в реку. Еще 12 человек были приговорены к смерти, приведены к виселице, где им объявили помилование и замену казни ссылкой. В общей сложности наказанию и ссылке за участие в волнениях подверглось более пятидесяти семей горожан и тридцати стрельцов. Опять мы видим, что санкции были суровыми, но распространялись лишь на малую часть бунтовщиков, а казнили совсем немногих. Обозревая эти и другие волнения в провинциальных городах в 1648 году, Д.А. Ляпин отмечает и другие жесты примирения со стороны государства, как созыв Земского собора и указания воеводам в 1649 и 1651 годах управлять по закону, не угнетать население и не совершать в его отношении злоупотреблений[958].

Н.Н. Покровский подобным же образом назвал примирительным ответ государства на волнения 1648 года в Томске. Развитие событий там шло по уже знакомому сценарию: взбунтовавшиеся жители составили челобитную от всего населения города на притеснявшего их воеводу, было проведено расследование, наказали лишь немногих. Покровский объясняет подобную реакцию Москвы тремя причинами: боязнью новых восстаний, умелым применением общиной обыкновения обращаться к власти с челобитными и признанием государством права на такие петиции[959]. Другим примером сдержанности государства в наказании восставших были события 1650 года в Новгороде и Пскове, где население начало протестовать против резкого роста цен на хлеб в связи с выплатой «сумм за перебежчиков» как части мирного урегулирования со Швецией. Оба города даже в середине XVII века еще сохраняли некоторую автономию, в рамках которой с воеводами сосуществовали выборные должности земских старост. В Пскове недовольство вырвалось на поверхность в феврале 1650 года и вылилось в фактический переход власти от воеводы к старостам. Город выдержал трехмесячную осаду (июнь – август) царскими войсками. В Новгороде восстание началось в середине марта; дом воеводы был захвачен, а дворы богатой верхушки – разграблены. В обоих городах пострадало значительное количество имущества, но убийств было мало. В июле псковские старосты судили как изменников 10 детей боярских и казнили их по обвинению в контактах с осаждавшими.

В Новгороде восстание было быстро подавлено уже в апреле, возможно, потому что там оно не нашло такой широкой поддержки у населения, как в Пскове. Большая часть новгородских восставших была отпущена на поруки. Но замирить Псков правительственным силам удалось, лишь прибегнув к серьезным уступкам. Делегация во главе с коломенским епископом Рафаилом, отправленная в Псков в июле, обещала амнистию в обмен на выдачу главарей восстания. Получив в этом отказ, государство в августе предложило уже полную амнистию без выдачи предводителей. 24 августа, после долгих переговоров с епископом Рафаилом, большинство псковичей целовало крест царю, и восставшие выпустили содержавшихся в заключении воеводу и детей боярских. Невзирая на обещанную амнистию, осенью Москва уже проводила расследование, арестовав главных зачинщиков и отправив их на суд в Новгород. В итоге несколько заводчиков было повешено, несколько подверглось ссылке, но массовых преследований не произошло[960].

Таким образом, в 1648–1650 годах в этих многочисленных восстаниях правительство встретило волну насилия, которое не подрывало основу государственной власти. При всей жестокости бунтовщики в городах последовательно действовали в рамках риторики легитимности: они смиренно обращались к царю, чтобы он защитил их от обид, и рассчитывали на его покровительство. Действуя в рамках заданной роли, царское правительство в ответ посылало следователей, которые проводили обширные расспросы и осуществляли скорое, но умеренное наказание, в котором его право на применение насилия уравновешивалось уважением к представлениям подданных о правосудии. Бунтующие города умиротворялись, восстанавливалась стабильность, а применение силы сочеталось с готовностью идти на компромисс.

Это не означает, что царскому правительству было присуще милосердие в принципе. Если ему удавалось принять меры до того, как восстание становилось достаточно массовым, чтобы обратиться к царю с законной петицией, власть действовала жестко, что и произошло в 1662 году. 25 июля в Москве началось волнение из-за обесценивания медных денег, возмутительного количества фальшивомонетчиков и, как и в прошлый раз, злоупотреблений представителей власти. На этот раз правительство смогло подавить беспорядки и прекратить грабежи всего за один день. События развивались в Москве (где были прибиты подметные письма и начались погромы) и в Коломенском, где в своей загородной резиденции на Москве-реке находился царь. Разгневанная толпа, пришедшая из Москвы, с шумом обступила царя, имея в виду традиционное право обращаться с просьбами к самодержцу, один человек предъявил Алексею Михайловичу одно из подметных писем и потребовал наказания нечестных чиновников. Царь со спокойствием и твердостью отпустил собравшихся, по словам Патрика Гордона, впоследствии генерала: «Царь и кое-кто из бояр порицали их за то, что пришли в таком беспорядке и количестве». Несколько позднее в тот же день пополненная подошедшими из Москвы людьми толпа вернулась в еще большем раздражении, с угрозами и требованиями выдать бояр, но к этому моменту уже подтянулись войска. Они рассеяли толпу, похватав многих, а других загнав в реку, где немало народу утонуло. Гордон сообщает характерную деталь: при известии о беспорядках все население Немецкой слободы (иностранные наемники и купцы, чувствовавшие себя обязанными царю) вооружилось и поспешило «кто на лошадях, кто пешком» на защиту монарха. Котошихин, писавший четыре года спустя, излагает так: «Царь, видя их злой умысл, что пришли не по добро и говорят невежливо, з грозами», «закричал и велел» собравшимся ратным людям «тех людей бити, и рубити до смерти, и живых ловити». Яростная реакция самодержца отвечает модели «праведного гнева» патриархального властителя. Угрожая царю взять дело в свои руки, обращаясь к нему в сильном раздражении, восставшие рисковали потерять свою нравственную правоту, и в данном случае способность государства вооруженной рукой подавить бунт быстрее, чем в 1648 году или, позднее, в 1682 году, решила их судьбу[961].

В 1662 году расследование было начато немедленно; были отданы приказы «пытать всякими пытками розными и жестокими накрепко». К.В. Базилевич, несомненно, прав, когда утверждает, что первые наказания были рассчитаны на то, чтобы запугать население: в самый день восстания царь приказал командующим казнить «10 или 20» человек из московских бунтовщиков; в указе 26 июля было предписано «тех воров… вершить около Москвы по всем дорогам». Без долгого разбирательства князь А.Н. Трубецкой в тот день повесил десять человек на Лубянской площади, а еще десять – вдоль Москвы-реки «у Болота», на двух местах, где началось восстание. Когда расследование было завершено, крестьянина, который приехал из подмосковного села, велели «повесить по Гжельской дороге», ведущей к его дому; Кузьму Нагаева, стрельца, подстрекавшего толпу, и Лучку Житкого, крестьянина, вручившего царю письмо, фактически четвертовали: у них были отсечены левые руки, обе ноги и языки (похоже, что с намерением лишить жизни, так как указано, что Нагаев умер от нанесенных увечий 12 августа; выжил ли Житкой – неизвестно). Вспомним, что на следующий год был издан устрашающий указ, предусматривавший практически четвертование за преступления, подпадающие под смертную казнь[962].

Другим бунтовщикам 1662 года отсекали ногу или руку, что очевидно означало, что им было решено оставить жизнь. Например, одного человека приговорили к отсечению руки, другого – руки и ноги; по исполнении приговора их было велено отпустить домой до выздоровления. Чаще всего искалеченных затем отправляли в ссылку; кроме того, ссыльным из простого народа ставили клеймо на щеку в виде буквы «б» (то есть «бунтовщик»). Х. – Д. Лёве отмечал жестокость, с которой проводился розыск; по оценке Буганова, было допрошено более 1700 человек в трех местах (Москва, Коломенское и Николо-Угрешский монастырь под Москвой); допросы продолжались до сентября. Пыткам было подвергнуто только 196 человек (7,6 % арестованных), но мучили их сильно. В среднем каждый получил по 25 ударов кнутом, но некоторые – намного больше. В общей сложности за мятеж, грабежи и неподобающее обращение к монарху, вместившиеся в один-единственный день, последовали показательная казнь 22 человек, казнь или почти смертельные увечья еще нескольких и ссылка почти полутора тысяч участников восстания из Москвы[963]. Применение насилия было скорым, отличалось большей жестокостью и б?льшим количеством вовлеченных, чем ранее, и это было знаком того, что в событиях 1662 года оправданность действий толпы не перевесила морального авторитета царя. В данном случае, как и во многих других, суверенное право царя наказывать за противодействие возобладало над народными представлениями о справедливости. Но чрезвычайные события, такие как в 1648 и 1682 годах, показывают, что и государство, когда его прижимали к стенке, должно было поддерживать такую моральную экономику.

17 апреля 1682 года царь Федор Алексеевич умер, не оставив наследника, и вскоре Москва оказалась парализована восстанием стрельцов и солдат, чье недовольство первоначально было вызвано угнетением командиров, а затем партия Милославских, выступавшая за передачу трона брату Федора 16-летнему Ивану, рожденному от первого брака Алексея Михайловича с Марией Милославской, а не 10-летнему Петру, сыну царя от второго брака с Натальей Нарышкиной, направила это недовольство в свою пользу[964]. Три дня, с 15 по 17 мая, продолжались бесчинства стрельцов; были убиты десятки ненавистных им полковников, коррумпированных чиновников и сторонников Нарышкиных. Когда волна насилия более или менее сошла на нет, сводные братья Иван и Петр, оба провозглашенные царями, стали править совместно под надзором своей сестры Софьи (из Милославских). Но де-факто Москвой управляли стрельцы; они отправляли в ссылку близких к Нарышкиным людей, проводили казни преступников. Сильвестр Медведев, сторонник Милославских, высмеивает их: «Стрелцы всюду… к государем приступали смело и дерзостно, и, бутто великия люди, и в бояры мешалися, и ставили всех чинов людей ни во что». Он также указывает, что все управление прекратилось, так как большинство приказных бежали и не являлись на службу[965].

Партия Милославских аккуратно принялась укреплять свою власть и, как и их предшественники в 1648 году, уклонялась от масштабных экзекуций. Вместо этого она устроила своего рода игру в кошки-мышки, понемногу смещая баланс сил в свою пользу. Даже во время беспорядков и до начала сентября царевна Софья награждала своих верных сторонников и умиротворяла стрельцов денежной раздачей, средства на которую были почерпнуты за счет чрезвычайных налогов на церковные и частные земли[966]. Практически сразу после прекращения кровопролития стрельцы принялись укреплять свое положение, потребовав в конце июня, чтобы на Красной площади был воздвигнут столп с приделанными к нему досками, на которых был бы вырезан текст грамоты, объявляющей законными произведенные стрельцами убийства. Кроме того, они запросили повышение жалованья. Хотя Сильвестр Медведев впоследствии написал, что их челобитная «глупости и неразумия полной», Софья удовлетворила запросы стрельцов о жалованье, колонне и оправдании их действий[967].

С укреплением положения Милославских изменился и баланс сил. Когда царская семья 20 августа отправилась из Москвы в ежегодный летний паломнический «поход», взволнованные стрельцы просили царей вернуться и отрицали за собой намерение возобновить восстание. В начале сентября правительство сделало смелый шаг и выслало четыре стрелецких полка в Киев с целью раздробить силы бунтовщиков[968]. Но только 17 сентября Милославские решились предпринять действия против своих соперников, включая князей И.А. и А.И. Хованских (см. главу 15) и их помощника Бориса Одинцова. В записной книге Разрядного приказа, составленной год спустя, говорится, что «в ыные месетцы до году была же осторожность во всех полкех; и пущих завотчиков казнили, а иных, пытав, сослали в силки»[969]. Действительно, многих арестовали, и в середине октября двух стрельцов казнили на Красной площади «за воровство и за смертное убивство; за многие непристойные слова и за смуту»[970]. Другие представители партии и клана Хованских, включая жену князя Ивана Андреевича и его второго сына Ивана, избежали смерти, но были подвергнуты аресту и ссылке. В декабре 1682 года правительница Софья издала указ, грозивший казнью без пощады всякому, кто станет подстрекать к мятежу[971].

В то же время правительство и стрельцы вели переговоры об урегулировании противоречий; в ход шла испытанная модель «милость в ответ на челобитную». После казни Хованских перепуганные стрельцы стали просить патриарха о заступничестве перед царями и определении условий капитуляции. К 22 сентября Милославские чувствовали себя уже достаточно уверенно, чтобы освободить тех, кого восставшие держали в заключении. Уже 25 сентября группы солдат и стрельцов подавали сказки с обещанием верности царям, а 3 октября 20 выборных от стрелецких приказов прибыли к Троице-Сергиеву монастырю (около 80 км от Москвы; цари-соправители расположились там для безопасности) с повинной, умоляя о прощении. Цари ответили милостиво, на условиях, одновременно гарантировавших стрельцам защиту от злоупотреблений властей и угрожавших «казнью без пощады», если они вдруг в будущем затеют бунтовать[972].

Вслед за тем Милославские вернули на службу некоторых из ненавистных стрельцам полковников, хотя и с заповедью не чинить насильств подчиненным. 28 октября, перед возвращением царей в Москву, стрельцы попросили уничтожить их столп. Колонна и доски с надписями были снесены, а постамент передвинут в Земский приказ. Когда все это было исполнено, цари со свитой торжественной процессией 3 ноября вступили в Кремль[973].

И здесь, как и после восстания 1648 года, меры правительства были направлены прежде всего на восстановление порядка: наказывали немногих, награждали многих, правительство вновь обретало утерянный моральный авторитет и начинало двигаться дальше. А. Рустемайер отмечает, что при наказании участников этих многочисленных городских восстаний государство упустило возможность укрепить свою власть при помощи актов публичной коммеморации. Сопоставляя Московское царство с монархией Габсбургов, где «поминальные литургии» оформляли память о восстаниях в благоприятном для власти духе, она указывает, что в России никто не предпринимал действительных усилий по навязыванию интерпретации происшедших событий, а конструирование исторической памяти было отдано народным повествованиям, часто сочувствовавшим повстанцам[974]. Трудно сказать, как это могло выглядеть. Народная память, несомненно, давала преимущество моральной экономике масс, а коммеморативная практика государства, надо думать, должна была быть, естественно, более сложной и не только защищать право государства сопротивляться грубой силе, но и отражать патерналистскую заботу о нуждах подданных.