Опричнина

Опричнина Ивана Грозного (1564–1572) – очень странное государство в государстве. Его люди, опричники, проводили множество рейдов и пролили много крови под предлогом искоренения измены. Это были не казни по решению суда, а внезапные нападения, в ходе которых страдали те, кто подвернулся под руку. Если рассматривать Опричнину в контексте судебной культуры до и после Ивана IV, станет очевидно: это было отклонение от нормы.

Опричнина оставила сотни жертв. Синодики (поминальные списки погибших, составленные по приказу Грозного) составлялись без учета хронологии, но по ним можно оценить размах бойни. Гораздо труднее понять, от чего умирали жертвы. Источники вызывают много вопросов: несколько документов и дипломатических отчетов; некоторое количество летописей, написанных спустя несколько десятилетий, в начале, а то и в конце XVII века. Большая часть сведений известна из отчетов иностранцев. Все эти источники, по словам Х. Грэма, склонны к сенсациям, плагиату и пересказу сплетен. Грэм называет их авторов защитниками своих собственных интересов[834].

Поэтому лишь с большой осторожностью можно пользоваться рассказами трех немецкоязычных иностранцев, проживших в Москве хотя бы часть того периода, о котором они рассказывают. Таубе и Крузе, ливонские дворяне, служили опричными дипломатами в 1567–1571 годах, затем попытались поднять неосуществленное восстание против царя и бежали примерно в 1572 году. Ранний период Опричнины они описывают по слухам. Генрих фон Штаден, которого Грэм называет «бессовестным оппортунистом», наемник и мелкая сошка в среде опричников, жил в России примерно до 1576 года. Альберт Шлихтинг служил переводчиком у придворного врача Ивана Грозного с мая 1568 года по октябрь 1570 года, но он не видел своими глазами ни разграбления Новгорода, ни других событий, зловещие описания которых мы находим в его записках[835]. Иностранцы намеренно писали о России в несколько сенсационном духе, чтобы заманить читателей и привлечь на свою сторону благосклонность покровителей, поэтому мы имеем дело с настоящей проблемой литературных преувеличений. «История» князя Андрея Курбского приводит много ужасающих подробностей из истории опричнины, но это весьма спорный источник. По всей видимости, она была составлена в 1573 году в Великом княжестве Литовском, то есть спустя девять лет после того, как Курбский уехал из России (1564), поэтому в лучшем случае автор пересказывает слухи. В разных деталях текст часто противоречит другим источникам, например в том, как именно умер тот или иной человек, причем версия Курбского всегда более ужасающая и зловещая[836].

Трагический пафос и спорная достоверность большинства источников затрудняют анализ истинных событий Опричнины. Если охватить историю этого периода с высоты птичьего полета, можно заметить параллельные процессы: с одной стороны, в делах по наитягчайшим преступлениям не прекращалось применение обычной судебной процедуры, с другой – нарушались все мыслимые правила и законы. В 1560-х годах часто начинались расследования по обвинениям в изменах знатных бояр и их родственников. С ростом ожесточения в Ливонской войне (1558–1583) великий князь литовский активно подбивал московских бояр перейти на его сторону, и часть бояр, чьи предки вышли из Литвы или оставили там родовые земли, серьезно рассматривали эту возможность. Измена была реальностью: проводились следствия и суды, выявлялось предательство, следовали наказания и помилования.

В 1561 году в сговоре с Литвой заподозрили трех военачальников; после расследования их посадили в тюрьму на год. В том же году князя В.М. Глинского (потомка старинного литовского княжеского рода) заподозрили в желании сбежать в Литву (за что его отца заточили в 1533 году) и заставили дать по себе поруку. Глинский умер в 1564 или 1565 году и не стал одной из жертв опричнины. В 1562 году под подозрением в измене оказалась группа знатных бояр и других важных лиц. Боярина князя И.Д. Бельского задержали с охранными грамотами польского короля на въезд в Великое княжество Литовское. Началось следствие, вмешались бояре и митрополит, и Бельского отпустили на поруки, а трое его не столь важных сообщников получили телесные наказания. Бельский пережил Опричнину, но погиб при нападении крымцев и пожаре 1571 года[837]. За измену покарали и двух братьев Воротынских. В 1562 году их обвинили в намерении бежать и признали виновными после расследования. Их собственность конфисковали, и обоих посадили в тюрьму. Князя Александра Ивановича Воротынского выпустили в апреле 1563 года, и в конце 1564 года он принял постриг и вскоре скончался. Его брата Михаила держали в ссылке в Белоозере, пока не помиловали весной 1566 года и не выпустили на поруки. В 1573 году его казнили на волне насилия после Опричнины[838].

В 1562 году расследовали попытку побега в Великое княжество Литовское князя Дмитрия Курлятева; его с женой и детьми вынудили принять постриг. В «Истории» Курбского говорится, что через несколько лет все члены семьи были задушены, но эти данные не находят подтверждения в других источниках. В том же 1562 году под подозрение в изменнических сношениях с Литовским княжеством попал Иван Большой Шереметев. В конце 1563 года вместе со своим братом Никитой он был арестован по подозрению в измене. В марте 1564 года Ивана помиловали и отпустили на поруки. Он оставался боярином до 1571 года, когда принял постриг, возможно, не по своей воле[839].

Даже после установления опричнины в конце декабря 1564 года высокопоставленные бояре и военачальники, заподозренные в измене, становились предметом расследования, их судили, а затем или карали, или отпускали на поруки. После этого многие избежали смерти в Опричнину. Среди них были двое заподозренных в измене и отпущенных на поруки в 1565 году: князь В.С. Серебряный служил боярином до своей смерти в 1568 году, а князь И.П. Охлябинин вступил в ряды опричников. В последний год Опричнины, после татарского нашествия на Москву 1571 года, князь И.Ф. Мстиславский был отпущен на поруки после обвинения в сговоре с крымскими татарами. Но его не казнили, и он жил свободно до ареста в период придворной борьбы 1591 года[840]. Но часть отпущенных на поруки в ранние годы Опричнины спустя некоторое время погибли. Например, в марте 1565 года попал под подозрение и был отпущен на поруки Иван Петрович Яковлев. В июле 1571 года его казнили после татарского нападения на Москву[841]. В том же 1565 году боярин Лев Андреевич Салтыков и его сыновья были взяты на поруки в связи с подозрением в измене. Салтыков был опричником, но все же попал в опалу, был насильно пострижен и казнен около 1571 года. Еще один случай: в 1566 году на поруки взяли Захария Ивановича Очина-Плещеева, и в конце концов он погиб в Опричнину – мы встречаем его имя в синодике[842].

Продолжались и суды, и казни. Летом 1564 года при побеге был схвачен князь П.И. Горенский-Оболенский, его пытали и повесили. В 1567 году поймали литовского лазутчика, который распространял среди бояр письма, склоняющие к измене. Провели расследование, и шпиона казнили – посадили на кол[843]. В том же 1567 году в дипломатической переписке с Великим княжеством Литовским и с Крымом Иван IV пояснял, что казнил князя В.Ф. Рыбина и Ивана Карамышева за «великую измену». Историки же считают, что их казнили за критику опричного разгула в 1566 году. В наказе послам в Литву царь подчеркивал, что прошел законный судебный процесс: «Про тех государь сыскал, что они мыслили над государем и над государскою землею лихо, и государь, сыскав, по их вине и казнити их велел»[844].

Таким образом, даже в разгар опричнины суды проводили расследования, допросы, выносили приговоры, казнили и миловали. Старые установки на сдержанность в наказании действовали и в годы опричнины, хотя их было недостаточно, чтобы сдержать насилие. Например, по древнему обычаю митрополиты удалялись в монастыри, когда их протесты против опричного насилия оставались не услышаны. Митрополит Афанасий (назначенный в марте 1564 года) ушел в мае 1566 года. На его место назначили митрополита Филиппа, который постоянно протестовал перед царем и оставил митрополичий престол ради монастыря в июле 1568 года. В ответ Грозный созвал собор, сместивший Филиппа в ноябре 1568 года, а в декабре 1569 года бывший митрополит был убит. Однако есть примеры милости и прощения. Двоюродный брат Ивана IV князь Владимир Андреевич Старицкий попал в опалу в 1563 году; три года спустя его простили и пожаловали новый двор в Москве[845].

Когда примерно в 1564 году Иван Грозный стал одержим страхом боярской измены, он мог использовать против бояр законные судебные процедуры – его правительство прибегало к такой схеме действий. Царь решил иначе. В разгар опричнины (1568–1571) царь – или клевреты, действовавшие от его имени, – забыл о всяких границах. Судебные процедуры игнорировались или превращались в фарс. Генрих фон Штаден описал, как в 1568 году опричники убивали бояр в домах и на улицах без суда и оставляли тела с записками, объяснявшими «преступление» убитых. В летописях описано прибытие Грозного в Новгород в 1570 году: царь выразил свое неудовольствие и приступил к казням – без суда[846].

В некоторых случаях судебные процедуры подгонялись под желания царя, чтобы придать делу видимость законности. Когда в 1563 году князь Владимир Старицкий попал в опалу, его приговорили следствие и церковный собор. Князя обвинили в измене, сослали в его имение, а его мать заставили принять постриг. Мы уже говорили, что в 1568 году митрополита Филиппа приговорила комиссия бояр, а в 1570 году церковный собор подтвердил ее приговор. Подобным образом в 1570 году прошел длинный судебный «сыск» с применением пыток по обвинению в измене города Новгорода и его архиепископа Пимена. В приговоре перечислялись разные наказания в зависимости от вины (казнь, тюрьма, «а до ково дело не дошло, и те свобождены»), что составляет разительный контраст с рассказами о творившемся там хаосе и тысячах убийств[847].

Порой опричнина нарушала судебную процедуру. Таубе и Крузе рассказывают о падении князя Владимира Андреевича Старицкого и в том числе описывают фарсовый процесс: повару Старицкого дали взятку, чтобы он обвинил князя в попытке отравить царя. Обвинителя подвергли пытке-профанации, на которой он подтвердил обвинение, а затем, как на обычном суде, состоялась очная ставка князя и повара. Согласно отчетам иностранцев, князь понял, что по сути он уже приговорен, и принял яд. А Шлихтинг описывает постановочный суд над боярином И.П. Федоровым в 1568 году, когда Грозный приказал Федорову переодеться в царское платье и сидеть на троне, как судья. По рассказу, Иван поклонился ему, а затем приказал убить на месте, собственноручно приступив к казни[848].

Разгром Новгорода в 1570 году показал, что склонность царя к насилию вышла за всякие рамки. В московских летописях описано, как людей били, пытали, сбрасывали с мостов и заталкивали под воду, если они всплывали. Город был опустошен, имущество жителей уничтожено, ценности конфискованы. Отчеты иностранцев – Шлихтинга, Таубе и Крузе – еще более зловещи. Они описывали, как царь протыкал людей копьем, разрубал на части. Они утверждали, что после погрома в городе начался голод и дошло до каннибализма. Спустя несколько лет очевидцы сообщали датскому послу Якобу Ульфельдту, что трупов было так много, что они запрудили реку и вызвали наводнение[849]. Организованная бойня продолжилась и после завоевания Новгорода – массовыми казнями в Москве. Иностранцы описывали, как на рыночной площади в Китай-городе подготовили специальное место – Поганую лужу: стрельцы окружили площадь и готовили колы, плахи и котлы с кипящей водой. Когда прибыли царь и его сын Иван, в военном платье, в сопровождении сотен людей, Иван призвал горожан собраться и смотреть. Он начал с того, что огласил помилование примерно для половины из трехсот обвиненных – их отпустили на поруки. Помилование – обычная часть судебного процесса; жестокие приспособления и массовая казнь, последовавшие за милостью, были новшеством. А.А. Зимин писал: «То, что произошло в Москве 25 июля [1570 года], по своей жестокости и садистской изощренности превосходило все случавшееся ранее». Оставшихся арестованных обвинили в измене и без какого-либо суда и даже без взятия каких-либо показаний приговорили. Имитируя должную процедуру, дьяк В.Я. Щелкалов зачитал обвиненным их «вины», и начались казни. Основной удар пришелся по руководителям приказного аппарата: Ивану Висковатому, Никите Фуникову, Василию Степанову, Г.Ф. Шапкину. Мрачные рассказы, в основном отчеты иностранцев, сообщают, что обвиненных подвергли настолько ужасным казням, что не хватает слов: нагого Висковатого привязали к перекладинам и разрубили на куски. Фуникова истязали, обливая его то кипящей, то ледяной водой. В тот день за несколько часов были казнены от 115 до 130 человек[850].

Россия не знала ничего подобного опричному насилию. Русские источники конца XVI века рисуют далеко не столь мрачную картину, что мы находим в отчетах иностранцев, но и они отнюдь не благостны. Например, новгородские летописи конца XVI века описывают, как в 1571 году на дьяка натравили медведя. В Пискаревском летописце, составленном в начале XVII века, тоже есть устрашающие рассказы: здесь мы читаем, как отравили князя Владимира Старицкого, как Фуникова сварили в кипящей воде, Висковатого разрубили на куски, а головы казненных бояр отправили в 1572–1573 годах напоказ в дома других бояр[851]. Но самые ужасные истории приводятся в отчетах иностранцев и «Истории» Курбского – рассказы о насилии, которое, пожалуй, никогда не встречалось в московской политике ни до, ни после. Эти тексты написаны в риторическом стиле, причем авторы обращали особое внимание на покалеченные тела и сексуальные бесчинства. Именно здесь упоминается четвертование – казнь, о которой прежде в России практически и не слышали. Шлихтинг описал, как мужчину четвертовали: его конечности оторвали от тела пятнадцать палачей, а царь наблюдал за этим процессом. Людей травили ядом и сажали на кол, на них натравливали медведей, многих бросали в реку, заталкивали под лед[852]. Иных поджаривали на сковородах, пытали, загоняя иголки под ногти, или сжигали на раскаленных углях. Других взрывали на порохе в бочках или избах. Шлихтинг описывал, как царь Иван заставил князя Дмитрия Овчину-Оболенского выпить огромные кубки медовухи, а затем приказал убить его в винном погребе[853].

Иностранные нарративные источники отдельно останавливаются на осквернении тел и выставлении их напоказ. Шлихтинг сообщает, что, когда в 1565 году убийцы обезглавили князя С.В. Лобанова-Ростовского, они затолкали его тело под лед, но голову положили в мешок и привезли царю, который покрыл ее насмешками. Несколько источников описывают, как людей убивали в их домах, а тела вешали там же, чтобы члены семьи и соседи ходили мимо них[854]. Отмечено и сексуальное насилие. Шлихтинг, Таубе и Крузе пишут, что царь лично сексуально унижал и насиловал женщин, как и его люди и сын Иван[855].

И иностранцы, и Курбский в «Истории» писали, что царь лично творил много насилия. Курбский описал, как царь сам убил Шаховского в 1563 году в Невеле. Таубе и Крузе – как в 1567 году он своими руками посадил человека на кол, приказал разрезать тело и оставить его на виду у всех. Они же писали, как в 1570 году царь придумывал новые казни для некоторых подсудимых. У Шлихтинга описано, как Грозный радовался, наблюдая за четвертованием, получал удовольствие, когда до него долетала кровь казнимого. У него же читаем, как царь протыкал людей насквозь пикой или стрелял в них из лука, как однажды вылил на человека кипящее мыло, а когда тот отшатнулся, убил его, как царь с сыном собственноручно зарезали множество людей, причем это не один раз. Спустя поколение даже всегда осмотрительный Джильс Флетчер пересказывал пугающую историю (мы приводили ее в начале главы) о том, как Иван лично руководил четвертованием человека, будто тот был жареным гусем[856].

Насилие, которое приписывают Ивану IV, не знало примеров в московском судопроизводстве и литературе. Царь демонстрирует больше кровожадности, чем мы видим в описаниях пыток в Европе раннего Нового времени, в этих «зрелищах страданий» – в конце концов, в Европе это была часть узаконенной процедуры. Отчеты о злоупотреблениях опричнины следует читать весьма критично. Иностранцы, рассказывавшие европейцам об Иване, были склонны сильно сгущать краски и придумывать страшные истории, чтобы заинтересовать читателей; их тексты следует анализировать в контексте современных штампов в рассказах о насилии[857]. Но даже если иностранцы сочиняли сенсационные истории о видах пытки, точно известно, что погибли сотни, тысячи людей. Нарушались табу: некогда неприкосновенные категории людей, родственники царя и митрополит, были убиты, не говоря уже о многочисленных представителях высокородных кланов, чьи отцы и деды при совершении серьезного проступка, скорее всего, должны были бы всего лишь присягнуть на верность. Это первое массовое насилие в истории России. Даже если принять лишь половину из описанных происшествий, насилие Грозного не знало прецедентов.

Опричные казни были поистине ужасны, но по какой причине царь и его люди прибегали к таким ужасам, непонятно. По этому вопросу существует много разногласий. Попытки увидеть в опричнине рациональное установление, а причины насилия – в социально-классовых конфликтах или политике, неубедительны, потому что в творимом насилии не было системы. По этой причине некоторые исследователи говорили об иррациональности царя, обусловленной разными факторами – от физиологических, физических страданий, до психологических, паранойи или безумия[858]. Другой подход гласит, что насилие Ивана можно рационально объяснить мистическим, иррациональным путем: это было «священное насилие», сам царь считал себя дланью Божией, действующей в последние времена[859]. Это объяснение связывает царя и размышления об апокалипсисе, которые мы встречаем в письменных и некоторых изобразительных источниках, созданных при московском дворе. Отрывки из Книги Откровения входили в исторические и богословские труды, написанные при митрополите Макарии (1542–1563). В те годы в Кремле на фресках и иконах часто изображали апокалиптические темы, причем нередко с помощью изощренных символов[860].

Связь между часто загадочным и склонным к насилию поведением царя и этими эзотерическими идеями постулируется через литературные труды, которые приписывают Грозному (его духовная и письма, атрибуция которых порой вызывает вопросы), и через символические, религиозные и мистические коннотации действий и орудий опричников. Так, А.Л. Юрганов и А.А. Булычев проводят параллель между излюбленными видами казни Грозного (утоплением, разрубанием тел на куски, скармливанием людей собакам или медведям) и народными представлениями о праведном возмездии. Булычев изучил больше материала, чем Юрганов, и опирается на разнообразные источники – от текстов Древнего мира до Ветхого и Нового Заветов и народной традиции, записанной в России в начале XX века. Булычев показывает, что вода и дикие животные часто ассоциировались с дьяволами и злыми духами. Уничтожение тела, чтобы его нельзя было похоронить по христианскому обряду, придавало жертве статус «заложного покойника» – неупокоенного мертвеца. Другие исследователи видели в опричнине квазикарнавальную попытку создать антиобщество и с его помощью покарать зло отмщающим мечом Христа[861].

Если не углубляться, можно увидеть в разгуле опричнины христианское апокалиптическое возмездие хотя бы потому, что размышления о последних временах присутствуют почти во всех богословских трудах того времени. В этих сочинениях много жестокости, потому что они основаны на Книге Откровения. Но восприятие апокалиптики в России того времени совсем не было прямолинейным: примечательно, что во времена Грозного в изображениях Апокалипсиса не было насилия. Знаменитая икона «Благословенно воинство небесного царя… (Церковь воинствующая)» показывает не Армагеддон, а триумф Христа и сонма святых воинов. Другие иконы говорили об эсхатологии с позиций учительного богословия, прибегая к сложному символизму и эзотерике, как квадриптих середины XVI века, который митрополит Макарий защищал перед критиками, недовольными редкой и спорной иконографией. Сергей Богатырев утверждал, что фрески и царское знамя, изготовленные в конце 1550-х и в начале 1560-х годов, показывают переход к «открытой демонстрации апокалиптического насилия», но что этот переход главным образом совершается в текстах, в холодящих кровь выдержках из Откровения, вышитых на знамени трудночитаемой церемониальной вязью. Само изображение не было ни живым, ни жестоким, особенно если сравнить его с апокалиптическими гравюрами Альбрехта Дюрера и других художников Северной Европы, примеры которых приводит сам Богатырев. Фрески и иконы с изображением Страшного суда показывают страдания грешников в аду, но эти картинки напоминают карикатурные наброски – в сравнении с кровью, которая льется на современных произведениях европейского религиозного искусства. Можно возразить, что в отсутствие реалистичных изображений насилия малейшие изменения в иконографии шокировали молящихся, но мы не знаем, что они думали в действительности. Лишь в XVII веке изображения Апокалипсиса начали показывать насилие более реалистично, а в светской живописи это произошло лишь в XIX веке с появлением социального реализма. Другими словами, триумф Апокалипсиса, изображения которого Иван Грозный мог видеть при дворе Макария, ничем не напоминает жестокость, которую приписывают опричным расправам[862].

Несомненно, насилие, творимое царем, было символично. Изначально любая жесткость, исходящая от фигуры, облеченной суверенитетом, имеет священный и жертвенный характер. Монарх занимает исключительную позицию, обладая правом убивать ради сохранения общественной стабильности. В древних обществах ритуальные жертвы (будь то животные или люди), приносимые носителями суверенитета (будь то жрецы или цари), канализировали насилие. В современных обществах эту роль приняли на себя судебные системы и установленное законом наказание. Но монарх обязан избегать чрезмерности. Его насилие – на войне, в сложных ритуалах принесения в жертву животных или людей; в смертной казни – должно быть умеренным и упорядоченным и действовать с целью защитить общество, а не обескровить его. Это – истинная связь между властью правителя и насилием. Жестокость Ивана IV вышла далеко за эти рамки. Да, его дела принимали формы, которые в народе опознавались как очистительные (огонь, вода, расчленение). Но еще они были унизительны, носили садистский характер и, что главное, творились беспорядочно. Царь не просто искал изменников и преступников, он убивал направо и налево. Такое поведение не только нарушает христианское представление об ангелах отмщения; теоретически оно дестабилизирует общество, приводя к тому же итогу, о котором писал Джорджо Агамбен в рассуждениях о массовом насилии XX века: исключение становилось пугающей нормой. Даже Д.С. Лихачев и А.М. Панченко, помещавшие опричнину в контекст уникального «юмора», свойственного самодержцам, признавали, что затянувшаяся шутка перестает быть смешной и переходит в свою противоположность, в данном случае – в невероятную жестокость[863]. Если бы царем руководило ощущение апокалиптического предназначения, он мог бы обратиться к церковным и светским судам. Если его и вдохновляли на убийства апокалиптические размышления того времени, он разил, не разбирая правых и виноватых. Его жестокость не была священной ни в христианском, ни в теоретическом смысле, она была иррациональной, а может быть, и безумной.

Но для нас важно, что насилие опричников намного превосходило нормы судебной практики XVI века. Даже Булычев признает, что правовая практика не включала многих символических видов казни, применяемых царем (например, казнь через натравливание животного), и тем более не прибегала к неумеренной жестокости[864]. Даже в период Опричнины бояре и чиновники проводили суды и расследования, миловали и отпускали на поруки, назначали телесные наказания и законную казнь. Опричнина закончилась, система осталась.