Автономия сторон в суде: апелляция и мировое соглашение

Тяжущиеся и подсудимые также могли влиять на ход разбирательства, используя такие стратегии, как перенос дела в другую инстанцию, жалоба на предвзятость судьи, заключение полюбовной сделки. В рамках первой стратегии в Московском царстве был возможен выбор подсудности, поскольку иерархия судебных учреждений не была ясно определена и не проводилась в жизнь. Теоретически дела следовало начинать на местном уровне, но дети боярские считали своим правом выносить свои дела на суд Разрядного приказа; некоторые группы служилых людей, такие как личный состав полков нового строя, по идее, были подсудны ведавшим ими приказам. Приказы часто принимали к рассмотрению дела, которые, вообще-то, следовало решать в своих городах, и люди пользовались этой небрежностью. Так, в 1662 году на Белоозере воевода и губной староста, совместно расследуя дело об убийстве, осмотрели труп, арестовали и допросили обвиненного в преступлении крестьянина, который утверждал, что речь идет о самозащите. Но помещик этого крестьянина подал прошение, чтобы делом занялся Разбойный приказ, и белозерские власти туда его и передали. В том же году мать убитого рейтара била челом напрямую в Рейтарский приказ, из которого на Белоозеро пришло требование прислать дело и арестованных обвиняемых в Москву, поскольку это дело подлежало решению в этом приказе с самого начала. Подобным же образом в 1683 году сын боярский, обвиненный в насильственных действиях по отношению к своим крестьянам и даже в их убийстве, попытался избежать преследования по месту жительства, заявив, что о своих инцидентах с крестьянами уже донес напрямую в Разбойный приказ. Но, поскольку документально доказать это утверждение он не смог, рассмотрение дела продолжилось на Белоозере[454].

В одном деле хорошо видно, как смена инстанции могла помочь ответчику избежать строгости закона. В июне 1669 года И.П. Трубников бил челом на Белоозере, что его брата убил в Севске сын боярский по имени Копылов. Трубников уже пробовал бить челом в Севске, и над Копыловым там уже началось следствие. Но, как жаловался теперь Трубников, Копылова там отпустили, и вот он уже у себя дома на Белоозере. Когда Копылова привели, он сказал, что в Севске его освободили на поруки с тем, чтобы появиться осенью на суде в Разбойном приказе. В ноябре и декабре Трубников снова жаловался, что Копылов все еще на свободе; полно, да судили ли его вообще в Москве? Снова вызвали Копылова – он утверждал, что судился в Москве и дело было закрыто, но соответствующей бумаги у него не нашлось. Тогда белозерский воевода, видимо, утомленный шестимесячным уклонением Копылова от суда, написал в Разбойный приказ с просьбой о подсказке и инструкциях[455].

Одним из базовых прав участника процесса было право жаловаться на злоупотребления должностных лиц. Истцы могли бить челом о передаче дела от судьи, которого они подозревали во вражде или в поноровке противоположной стороне (ответчики такого права были лишены). Эту норму приводят уже законы о губной системе середины XVI века; ее подтверждают Соборное уложение и Новоуказные статьи 1669 года. Передача дела другому судье не разрешалась лишь в некоторых случаях, например при челобитье на земельных писцов[456]. Истцы активно пользовались своим правом; например, один сын боярский в 1696 году успешно бил челом о передаче убийственного дела против одного из своих крестьян от шацкого (из-за «прежней ссоры» с ним) соседнему воеводе в Инсаре. Но воеводы не готовы были так просто расставаться с судебными пошлинами. В 1681 году Кирилло-Белозерский монастырь жаловался, что, хотя ведание в уголовных делах над его пошехонскими вотчинами было отнято у пошехонского воеводы из-за «прежних ссор и недружбы», но тот отказывается подчиняться этому распоряжению. Разбойный приказ послал ему строгий приказ отступиться. В 1690 году воевода Переяславля-Рязанского получил дело, которым до него занимались как минимум два других воеводы, отведенных сторонами на основании предвзятости[457].

И истцы, и ответчики могли подать челобитную напрямую царю, если они чувствовали, что в решении дела была замешана коррупция; это право гарантирует еще законодательство XVI века. Тульский посадский человек в 1667 году отважно утверждал, что его неприятель из земляков сговорился с двумя судьями Разбойного приказа, чтобы вызвать его по сфабрикованному уголовному делу; сам же он утверждал, что дело не было уголовным. Ответ приказа в данном случае был быстрым, но совсем не по вкусу челобитчика, возможно, из-за высокого статуса обвиненных им судей: боярина В.С. Волынского и стольника В.Ф. Извольского. Дело передали в Разряд, и тот вынес решение против посадского, да еще и приговорил его к компенсации бесчестья обвиненным судьям. Иногда челобитчики просто выражали несогласие с приговором. Так, в 1647 году один ливенец протестовал против необходимости платить чрезмерные, по его мнению, пени, за то, что его крестьяне убили другого человека. Петр I подтвердил эту традицию апелляции, разрешив (в 1699 и 1700 годах) подавать жалобы на несправедливо решенные дела напрямую царю[458].

Истцы иногда вклинивались в середине процесса, в некоторой степени смешивая разные аспекты права апелляции. Так, белозерский священник, в 1691 году обвинивший посадского человека в избиении, бил челом о передаче дела, когда уже начались допросы. Он утверждал, что опрошенные воеводой свидетели (тот вел дело в инквизиционном формате) были расположены против него, как если бы процесс шел по состязательной схеме, в которой допускался отвод свидетелей. Не смутившись таким смешением жанров, ответственный приказ (Дворцовый судный) принял дело, в том числе освидетельствование ран, приказы о приводе обвиняемого и свидетелей, расспросные речи и поручные записи, а затем вынес решение в пользу истца[459].

Кроме того, стороны часто вступали в действие, для того чтобы поторопить ход разбирательства. Это соответствует праву, дарованному как минимум губными грамотами 1555 года – «исцы… учнут бити челом и на пытку просить – и старостам тех людей… велеть пытати», но, кажется, противоречит направленности розыскного процесса на то, чтобы обеспечить судье контроль над ходом дела[460]. Тем не менее такие примеры встречаются довольно часто. Распространен был запрос на применение пытки; видимо, стороны предвосхищали то, что дьяки предписывали в качестве следующего этапа расследования, или они сами верили, подобно судебной системе, в эффективность этой процедуры; а может быть, и то и другое. Мы встречаем требование пытки в сибирском «убойственном» деле 1644 года и в делах 1687 и 1689 годов. Стороны могли делать и другие запросы; так, в 1647 году сын боярский бил челом, чтобы местный губной староста выслал запись повального обыска в Москву, так как дело лежало без движения уже больше двух лет. В 1673 году брат убитого человека подал прошение о проведении повального обыска. Господин убитого крестьянина в 1680 году сообщал, что расследование застопорилось на стадии очных ставок, и просил о его возобновлении[461]. Иногда истцы сами предлагали вердикт. В частности, помещик, крестьяне которого были обвинены в измене, бил челом в 1629 году, уже под конец обширного дела, чтобы их отправили в ссылку. Это вмешательство, похоже, побудило суд завершить дело. Сходным образом в 1686 году муж обратился в суд с просьбой о вынесении обвинительного приговора его жене в деле о ее развратном поведении, поскольку она была известна вольностью нравов[462].

Общины и корпорации могли подавать в Москву и коллективные челобитные. Например, когда женщину в 1647 году обвинили в убийстве мужа, восемь детей боярских из ее города отправились в столицу на ее защиту; они объясняли, что ее вынудило действовать таким образом ужасное обращение покойника. В Москве приняли это к рассмотрению и в итоге смягчили ей приговор. В сходном проявлении волюнтаризма белевские казаки в 1688 году послали представителя в Москву заявить протест по имущественному налогу. Но это обращение было встречено безо всякого сочувствия – Разряд решил, что казак виновен в бегстве со службы. Тот с упорством снова подал челобитную о налогах и снова ничего не добился. За уход со службы его велели бить батогами и отослать домой[463].

Как мы отмечали выше, стороны часто шли на мировое соглашение, даже когда это не разрешалось уголовным законодательством; подобный запрет отражал «тройственные» принципы правовой системы, а возможно, и воздействие теории римского права, ставившей букву закона выше субъективных условий[464]. И в Европе, и в Русском государстве потребовались столетия, чтобы вкус к «власти закона» сумел прочно привиться; стремление решать дела миром – как по прагматическим, так и по моральным причинам – наблюдалось во многих архаических (и даже современных) сообществах. Все стремились избежать расходов, вражды и превратностей судебного разбирательства – и семья, и община подталкивали ссорящихся к примирению. В правовой практике Европы раннего Нового времени, даже там, где римское право начинало возрождаться – в Англии и Испании, – законы побуждали судей начинать с предложения о примирении; французских судей XVI века инструктировали принимать мировые соглашения даже в случаях, когда закон запрещал это. Б. Ленман и Дж. Паркер, изучая постепенный переход европейского права ко все более современным, более буквальным формулировкам, пишут тем не менее, что на практике до суда доходили лишь самые ожесточенные споры, «которые либо становились слишком важными для сторон, либо им оказывалось слишком сложно решить их любым другим путем»[465]. В раннее Новое время суды в Европе и в России находились в ситуации конфликта между властью закона и народными представлениями о правосудии. В рассмотренных нами делах, даже когда, по мнению судебных властей, дело затрагивало государственный интерес, как в случаях с убийствами, некоторым удавалось добиться мировой.

По-видимому, судьи соглашались с просьбами о мирном урегулировании, если речь не шла о профессиональных преступниках или предварительном умысле. Хотелось бы, чтобы в этих делах было больше подробностей, но и в наличном варианте часто бывает достаточно деталей, указывающих на совместные издержки сторон, что может означать проведение ими негласных переговоров, стоящих за подобными соглашениями. В одном раннем деле, относящемся к 1560-м годам, две обители сумели закончить миром дело об убийстве монастырского слуги, когда виновная сторона согласилась заплатить долги покойного и возмещение ущерба его монастырю. Сходным образом было решено дело и в 1577 году: виновная сторона взяла на себя судебные пошлины и, что существенно, возмещение вдове и родне убитого. Государство не претендовало на что-то большее, чем обычная пеня («головщина»). В другом деле решение также предусматривало обеспечение для близких погибшего. Три человека: двое подьячих и пушкарь в 1635–1636 годах были признаны виновными в убийстве другого подьячего с целью похитить у него деньги. Под пыткой они сознались, что заранее с полным намерением планировали это. Но затем вмешалась вдова, объявив, что ее муж был покрыт долгами; тогда воевода приказал убийцам заплатить эти долги. Все трое подписали со вдовой мировую, оставляя на волю царя любое наказание («пеню»; но не последовало никакого). Здесь, таким образом, несмотря на доказанный умысел, дело не дошло до смертной казни. Кроме того, закон предусматривал, что если крестьянин убьет другого крестьянина непредумышленно, то его следует отдать господину погибшего в качестве возмещения; эта норма была применена в решении дела 1647 года в Ливнах[466].

Дела признают наличие государственного интереса при подобных соглашениях. Звенигородское дело 1693 года, например, содержит формулу «и впредь нам… ни в чем против сей записи нигде не бить челом и никоторыми делы не всчинать; а в вине их вольны великие государи». Но судья не удовольствовался просто фиксацией полюбовного акта между членами местной корпорации: убийцам пришлось согласиться на выплату компенсации за разграбленное имущество, долгов убитого и немалой суммы вдове и ее детям на прожиток. Иногда государство налагало и наказания. В 1644 году мать и братья убитого казака достигли мировой с другим казаком, сознавшимся в преступлении «с хмелю». Они просили: «Не вели, государь… кровь за кровь пролити». Сибирский приказ принял челобитную (в которой ничего не говорилось о возмещении), но распорядился бить ответчика кнутом на торгу, а затем отпустить на поруки. В исполненном напряжения деле марта 1648 года в Ливнах местный сын боярский признался, что убил человека в драке, обнаружив того за попыткой изнасиловать его жену. Ливенский воевода Федор Лодыженский обратился за помощью в Разряд – оттуда пришла инструкция допросить свидетелей, пытать обвиняемого и посадить его в тюрьму. Этот приказ был получен Лодыженским в июне, а в июле семья убитого била челом о милости к заключенному: его сын просил, чтобы убийцу не пытали, а велели ему заплатить долги погибшего и «поить и кормить» его несовершеннолетних детей. Разряд пошел в этом навстречу, но предписал совершить действо с исключительной символической нагрузкой: убийцу следовало «привести к казни», объявить смертный приговор и тут же милость, «вместо смерти дать живот». Далее его следовало «по торгом бить кнутом бес пощады», чтобы иным было неповадно, и отдать на поруки, «что ему Игнашковых [убитого. – Примеч. авт.] детей… кормить и долги отца их за них платить»[467]. В данном случае судья искусно применил весь арсенал словесных и символических средств, бывших в его распоряжении, для демонстрации суровости и милости, присущих царскому правосудию.

В некоторых делах не упоминаются условия, на которых, возможно, совершались полюбовные сделки. Так, мировая запись матери и бабки убитого белозерского крестьянина 1638/39 года не включает никаких условий; надо думать, истицы получили какое-то возмещение. В других столь же неинформативных делах, например, два сына боярских убили двух крестьян, а помещик убитых дал мировую запись в 1640 году. Убийцы уже два года сидели в тюрьме; их выпустили на поруки, телесное наказание не упомянуто, как и компенсация. В Белозерском уезде в 1640 году священник полюбовно, без указания каких-либо условий, закончил дело с тремя крестьянами об убийстве своего сына. В 1642 году в Новгороде крестьянин миром разошелся с монастырем, чьего крестьянина он ограбил и убил; здесь он согласился заплатить за ущерб по оценке монастырских властей[468].

Терпимость судей к полюбовным исходам отражает наложение прагматических обычаев в решении дел на нивелирующие централизаторские тенденции. Сходное переплетение формального и неформального права обнаруживается и в том, как сложно оказалось установить четкую систему инстанций для апелляции. В XVI веке процесс апелляции был не определен. Решение губного старосты, например, могли опротестовать перед воеводой, а могли отправить через его голову сразу в Москву. Челобитный приказ, созданный в XVI веке, был основным местом подачи апелляций и не имел судебных функций: он принимал прошения, часто представлявшие собой жалобы на коррупцию и несправедливость, и распределял их по соответствующим приказам[469]. Соборное уложение, запретив напрямую обращаться к царю с просьбами, тем самым ввело определенную иерархию: челобитчики должны были направлять свои тяжбы в тот приказ, которому они подчинялись. В Уложении определяется и апелляционный суд: для решения дел, с которыми не справились в приказах, «бояром и околничим и думным людем сидети в полате, и по государеву указу государевы всякия дела делати всем въместе». Впоследствии указания на заседания бояр «в палате», в «Золотой палате» или в «у расправных дел» постоянно встречаются в 1660-е – начале 1680-х годов. Некоторые иностранные путешественники говорят о боярском совете как об апелляционном суде[470]. П.Б. Браун рассматривает этот совет также как правительственную коллегию на время отсутствия царя в столице, а П.В. Седов подчеркивает именно ее апелляционные функции: когда в 1681 году была создана Расправная палата с формальным членством из 12 бояр, ни один из которых не был приказным судьей, ее задачей было рассматривать дела о коррупции в московских приказах. С началом нового царствования в 1682 году упоминания о ней становятся редкими, а в 1694 году все бояре изображены как единая группа, в случае необходимости обращающаяся за советом к царю[471]. Таким образом, апелляция существовала, причем в равной степени для местных судей и сторон процесса (по причине ли недостаточных знаний, злоупотребления властью или конфликта интересов), но ее институциональные формы не были закреплены до Петра I.

Обращения судящихся в Москву были основаны на повсеместном убеждении, что справедливость при злоупотреблениях и судебных ошибках подданные могут найти у царя. То, с каким рвением и частотой центральные приказы передавали друг другу дела, показывает, что в судебной системе понимали, насколько она хрупка по причине растянутости коммуникаций, недостатка профессионального образования, не говоря уже о корпоративном духе в судейском корпусе; постоянном соблазне взяток и взаимодействии писаного закона с своеобразными представлениями о правосудии на местах. Все эти аспекты толкали в сторону подобной гибкости. Такой образ действий судов указывает на то, что сама система была нацелена на то, чтобы обеспечить обращающихся к ней правым судом.