Градации наказаний: рецидивизм и социальная дифференциация

Наказания за воровство и разбой в московском праве, как и в византийском, а также в европейском «общем праве», распределялись по шкале из трех ступеней[577]. Двинская уставная грамота 1397–1398 годов рекомендовала денежное возмещение за первую кражу; при повторном аресте виновный продавался в холопство; при третьем – его вешали. Псковская судная грамота предлагала телесное наказание (не уточняя какое) за первые два случая воровства и смертную казнь – за третий. Судебники 1497 и 1550 годов укорачивали эту лестницу до двух ступеней: битье кнутом за первую кражу, лишение жизни – за вторую. Но в губных грамотах середины XVI века Разбойный приказ вернулся к трехступенчатой системе: битье кнутом за первую кражу, членовредительство (отсечение руки), тюремное заключение и ссылка – за вторую и казнь – за третью. Эту градацию Разбойный приказ сохранил и в своих указных книгах начала XVII века (ссылки см. в приложении)[578].

В губных грамотах за злоупотребления должностных лиц предписывалось телесное наказание независимо от их социального статуса, но в других случаях законы свидетельствуют о де-факто существовавших послаблениях для высших чинов. По Судебнику 1550 года, например, за взятки и лишние судебные пошлины или за злоупотребления при выполнении своих обязанностей судей и судебных чиновников наказывали штрафом, «великой опалой» или же дело оставлялось до царского указа. Но за те же нарушения служащие низшего порядка получали порку. За взятки и другие злоупотребления дьякам полагалось тюремное заключение, а подьячим и низшим чиновникам – битье кнутом на торгу, а также часто штраф и тюрьма. Точно так же размеры денежного возмещения за бесчестье градуировались в зависимости от социального статуса потерпевшего[579]. Судебное дело 1599/1600 года показывает действие принципа социальной дифференциации наказаний на практике. Когда обнаружилось, что князь М.Р. Трубецкой и его дьяк собирали судебные пошлины без указа, они были подвергнуты опале «за посулы», но вот подьячему досталось телесное наказание[580]. Подобные установления продолжали действовать и в XVII веке, а область их применения в конце концов была ограничена уголовными преступлениями. Согласно одной норме, если дворянина и его людей обвинят в уголовном преступлении, то пытать сначала следует людей. Только если они оговорят господина, можно переходить к его пытке. По боярскому приговору 1628 года, если господин даст поручную запись по беглому преступнику, но не поставит его на суд, то он может дать одного из своих крестьян или холопов на пытку вместо себя для выяснения, где скрывается беглец. Однако приговор 1627 года показывает, что социальная дифференциация наказаний не была абсолютной. Воевода Устюга Великого запрашивал Москву, можно ли применять телесное наказание за распутную жизнь к человеку, который является выбранным местной общиной судьей («земским судейкой»). Приказ подтвердил, что судейку можно бить батогами. То, что телесное наказание в норме относилось к низшим социальным слоям, очевидно из определения 1647 года, по которому денежный штраф заменялся беспощадным битьем батогами, если провинившийся был по бедности не в состоянии платить[581]. Таким образом, накануне принятия Соборного уложения в русском уголовном праве предусматривалось применение телесного наказания и смертной казни за широкий спектр наиболее тяжких и уголовных преступлений, а также за злоупотребления должностных лиц. Но в нем было место и для градуированных наказаний, и для послаблений представителям высших слоев; мало ограничивалась свобода судей в определении степени суровости санкций. Другими словами, закон позволял судьям проявлять гибкость даже в вопросе наказания.