Соборное уложение 1649 года

История создания Соборного уложения полна драматических моментов[608]. Весной и летом 1648 года во время восстаний в Москве и других городах, направленных против чрезмерных налогов и злоупотреблений правительства, к царю хлынул поток коллективных челобитных, содержавших, помимо прочего, жалобы на недостатки правовой системы: произвол, беспорядочность законов и возможность крупным землевладельцам и «сильным людям» (обладающим хорошими связями) манипулировать судом и вообще правовой системой. В ответ царь Алексей Михайлович и его окружение создали в июле 1648 года комиссию для составления нового свода законов. Они созвали представителей сословий – собрание, известное как Земский собор (термин, придуманный историками XIX века), чтобы подготовить и принять новый кодекс.

Скорость, с которой комиссия справилась с работой, позволяет предположить, что составление свода было начато еще раньше. По оценке Р. Хелли, в Уложение вошли указные книги примерно десяти из существовавших четырех десятков приказов, в частности, что существенно для уголовного права, указная книга Разбойного приказа. Комиссия также использовала право других стран, частично доступное благодаря православной церкви, которая и сама тогда занималась кодификацией: в 1653 году была издана исправленная Кормчая книга (Номоканон), не уступавшая Уложению размером и размахом[609]. Объем Соборного уложения был огромен: 967 статей против 100 статей Судебника 1550 года, то есть почти в десять раз больше.

В то время как в прежние столетия в законах и в сфере реального правоприменения наиболее жестокие санкции византийского права отвергались, в Уложении и в последующем законодательстве они были восприняты. Ричард Хелли назвал этот свод, с его широким применением пытки и кнута и новой главой о смертной казни (гл. 22), «совершенно бесчеловечным уголовным законом». Он и ряд других исследователей определили, что источником такого ужесточения наказаний было византийское и литовское право. После установления в 1589 году патриаршества в России, приведшего в Москву образованных греков, и с притоком с 1620-х годов настроенного на реформу украинского и белорусского духовенства в Русском государстве получили распространение византийские законодательные памятники. Византийское право проникало и посредством Литовского статута 1588 года, система наказаний в котором испытала воздействие Прохирона (свод византийского уголовного права, известный на Руси как «Закон градский», то есть Константинополя)[610]. Статут 1588 года был известен в московских приказах в переводе на русский с 1630-х годов. Он послужил источником норм Уложения, регулировавших области военной и политической деятельности, ранее не детализованные в русском законодательстве: о проезжих грамотах для путешествий за границу (гл. 6), о поведении воинских людей в походе (гл. 7), законы о подделке документов (гл. 4, 6) и в особенности об угрозах государству (гл. 1–3). В первых трех главах Уложения впервые сформулировано понятие государственного преступления, а церковь, персона и жилище царя вычленены в качестве сакрального пространства, как и само его (царя) присутствие (см. гл. 15). Силу государственной власти также энергично обеспечивали суровые санкции, предусмотренные в своде для наказания за злоупотребления должностных лиц, особенно судей и судебного персонала[611], а также расширение правовой защиты судов, судебных служащих и процедур. За убийство, совершенное в суде или в ходе судебных процедур, было даже велено казнить смертью. Важным нововведением был запрет под угрозой наказания подавать челобитные напрямую царю, минуя положенные судебные инстанции (воевод или центральные приказы); при этом предусматривалось заключение в тюрьму за подачу царю или патриарху челобитных во время церковной службы, ибо в церкви, учит Уложение, «подобает… стояти и молитися со страхом, а не земная мыслити»[612]. Эти два запрета обращаться напрямую к царю отражают неизменную дихотомию государственной власти, которая в Уложении изображается одновременно персонализированной, основанной на праведности молящегося правителя, и абстрактной, где царь выступает во главе рациональной судебной иерархии.

Такое более четко артикулированное государственное право обеспечивалось щедрым назначением телесных наказаний, сдерживаемым, как и раньше, разграничением различных степеней вины. Законодатели пользовались, по определению Р. Хелли, «ранжированными санкциями», ориентируясь на обстоятельства преступления. Так, например, Уложение оставило в силе закон 1625 года о различии умышленных и неумышленных убийств и ограничило телесные наказания за ущерб, нанесенный по неосторожности. К примеру, если человек нанес повреждение беременной женщине и она умерла, его следовало бить кнутом или казнить, даже если нападавший не имел предварительно такого умысла. Но такие неумышленные убийства, как если убежавшая лошадь затоптала кого-то до смерти или пуля пролетела мимо цели и попала в человека, не подлежали наказанию. Сохранялась и библейская норма, позволявшая убить вора, залезшего в дом. В других статьях также принимался во внимание контекст преступления: если холоп убил или ранил кого-то, защищая своего господина, убийство не вменялось ему в вину. С другой стороны, наказывалось и осуществление преступления, и подстрекательство к нему, например в случае сговора холопов убить господина или подстрекательства к бунту или убийству[613].

Обе главы Уложения, посвященные уголовному праву, и определения наказаний, рассеянные по остальному тексту, показывают стремление государства к установлению более прочного контроля над обществом. Особенно сурова глава о смертной казни, не имеющая аналогов в предшествующем законодательстве, поскольку значительная ее часть отведена семейному праву, традиционно регулируемому каноническими нормами с их жестокими санкциями, восходящими к римскому праву. Здесь вводятся смертная казнь для детей, убивших родителя, брата или сестру; закапывание заживо жен, убивших своих мужей; сожжение для мусульманина, если он обратит православного в ислам. Ограждается власть родителей над детьми: родитель, убивший ребенка, подвергается тюремному заключению и публичному покаянию, но не телесному наказанию[614]. 21-я глава, посвященная разбою и грабежу, добавила к уже существовавшим в законах санкциям тюремные сроки и членовредительные наказания.

После Смутного времени (1598–1613) церковь и государство взяли курс на более интенсивное социальное дисциплинирование, что выразилось в указах против курения табака, народных гуляний, сборищ для кабацкого питья, кулачных боев и тому подобного. В 1648 году, например, специальным указом были запрещены «народные игрища и увеселения, в которых принимали участие скоморохи»[615]. В Соборном уложении было дополнено это законодательство о нравственности; так, русский человек, поступив в услужение к иноземцу, не крещенному в православие, подвергался телесному наказанию, а за сводничество и отравление (преступление, родственное колдовству) полагалась смертная казнь. Наконец, теперь вводились телесные наказания за бесчестье, тогда как раньше в этой области применялись только денежные штрафы[616].

Наряду с дифференцированным подходом к наказаниям и специальным вниманием к таким вопросам, как умысел, несчастный случай и небрежность, Уложение усиливало принуждение, обеспечивавшее достоинство царя и его инструменты управления и борьбы с уголовными преступлениями и преступлениями против нравственности. Но чрезмерная детализация и несклонность к обобщениям, характерные для кодекса, ограничивали возможность судей руководствоваться его положениями при применении силы. Поэтому судьи продолжали следовать собственным представлениям, но уже в духе новых, более строгих законов.