Пытка в делах о разбое

Несмотря ни на какие ограничения, прописанные в законах, пытка оставалась ужасным мучением. Обвиняемые часто, слишком часто умирали под пытками. Из тридцати трех дел о колдовстве, собранных Н.Я. Новомбергским, известно о двух смертях под пыткой: в 1622 году не вынесли пытки две женщины, а в 1629 году один мужчина умер, два сбежали от суда, «устрашась пытки», и еще один оклеветал других людей «не истерпя пытки». В 1637 году двух человек пытали огнем по делу о поджоге и ограблении в Москве, и оба после пытки умерли. В 1664 году, когда двух мужчин обвинили в колдовстве и подвергли пытке кнутом и огнем, они умерли в тюрьме спустя несколько дней после мучений. Изучавший колдовство Р. Згута установил, что в собранных им 47 делах 1622–1700 годов указано 39 обвиненных, из которых трое умерли под пытками[389].

Если пытка не убивала, то могла оставить калекой. Сечение кнутом, будь то в качестве пытки или самого наказания, так разрывало плоть, что шрамы оставались на всю жизнь. Доктор Сэмюэл Коллинс размышлял о последствиях кнута: «Я видел людей с иссеченными спинами, похожими на кору деревьев: раны зажили, но следы и шрамы от кнута оставались». В 1670 году мужчина подал челобитную царю: его жену пытали незаслуженно и настолько жестоко, что от ударов кнутом она оказалась «на смертной постеле», «выломанными с плеч руки не владеет». На заживление между пытками отпускалось разное время, от недели до нескольких месяцев; доктор Коллинс считал, что нужно 20 дней. Челобитчики часто просили на исцеление больше времени. Сохранилось прошение 1648 года, в котором особо указывалось желание спасти обвиняемого от пыточных мук. Все зависело от того, какие указания получили судьи и палач, которого, по мнению иностранцев, можно было подкупить. Коллинс писал: «Так все происходит, если не подкупить палача – тогда он наносит глубокие порезы», а Олеарий намекал, что палачи немало обогащались за счет взяток[390].

Легенда о «ни с чем не сравнимом упорстве» русских крестьян не дает нам осознать степень физических страданий. Эта идея была общим местом в записках иностранных путешественников, наряду с другой идеей, которая встречается с XVI века: якобы русские женщины любили, когда их били мужья. Олеарий в это не верил, но внес свою лепту в поддержание другого стереотипа, когда пересказал пренебрежительный анекдот о женщине, которая выдержала пытку, лишь бы оклеветать мужа и тем самым повлиять на приговор суда. Иоганн-Георг Корб записал целую историю о том, насколько русские невосприимчивы к боли. Якобы в 1696 году Петр Великий, пораженный тем, как обвиняемый выносит пытку, сам заговорил с ним. Царь «спросил его: как он мог перенести столько ударов кнутами и столь нечеловеческое мучение? Преступник в ответ на вопрос царя начал еще более удивительный рассказ: „Я и мои соучастники учредили товарищество; никто не мог быть принят в него прежде нежели не перенесет пытку, и тому, кто являл более сил при перенесении истязаний, оказываемы были и большие, перед прочими, почести. Кто только раз был подвергнут пытке, тот становился только членом общества… кто же хотел получать различные бывшие у нас степени почестей, тот не прежде их удостаивался, пока не выносил новых мук, соразмерных со степенями почестей… Я был шесть раз мучим своими товарищами, почему и был наконец избран их начальником, битье кнутом дело пустое, пустяки также для меня и обжигание огнем после кнутов, мне приходилось переносить у моих товарищей несравненно жесточайшую боль”». Корб записал и другие анекдоты о том, как русские выдерживают порку[391]. Не стоит обращать внимания на стереотипы: обычная судебная пытка причиняла обвиняемым ужасные страдания.

Небольшое утешение можно найти в том, что страшная пытка была исключительной процедурой и использовалась лишь в делах о самых тяжких преступлениях. На практике судьи прибегали к пытке лишь в случае крайней необходимости. Например, обошлись без мучений в деле о взяточничестве, когда в 1639 году дворяне и крестьяне Каширы жаловались на жадность сборщиков податей. Разрядный приказ прислал сыщиков, которые допросили челобитчиков и устроили очные ставки. Обвиняемые (два дворянина, при них охрана и дьячок) заявили, что деньги брали «в почесть» (в подарок), а не «в посул» (взятку). Удовлетворившись простым допросом, суд вынес приговор, не прибегнув к пытке: двум мужчинам из низшего класса были назначены телесные наказания, а двум дворянам – казнь, поскольку они нарушили присягу, данную при вступлении на службу. Но сразу после оглашения приговора судьи заменили казнь на сечение кнутом[392].

В случаях воровства или тяжелых увечий к пытке также прибегали не всегда. В 1651 году около Вятки один крестьянин в драке пустил в ход нож. Он заявил, что причиной драки была «старая недружба», а он лишь защищался. Воевода устроил ему очную ставку со свидетелями, которые не соглашались, что речь шла о самозащите. Услышав возражения, обвиняемый признал, что он действовал «за старую недружбу». Это означало предварительный умысел, но поскольку убийства не было, его не пытали. Уложение разрешало пытать людей, хранивших табак, но в деле 1672 года судья не стал заходить так далеко. Московский помещик конфисковал табак у украинского купца, который снимал у него комнаты, и судья допросил обоих. Купец отговорился непониманием того, что в России табак был вне закона и обещал уехать с ним домой. Судью это удовлетворило, и он решил препроводить купца к украинскому гетману с наказом тщательнее следить за вывозом табака[393].

Даже разбирая дела об убийствах и других тяжких уголовных преступлениях, некоторые судьи обходились без пыток. В делах о столь серьезном преступлении, как убийство, в нашей небольшой базе из 36 вершеных дел пытка использовалась в 24 – это 66 %. Расследуя дело об убийстве 1613 года, белозерский воевода допросил подозреваемого убийцу, и тот признался, что совершил убийство без сообщников. Судья остался доволен признанием и вынес приговор: высечь кнутом. В конце 1622 года на Кольском полуострове мужчина сообщил, что его брат умер от побоев от сборщика податей и подьячего. Воевода допросил свидетелей, они подтвердили вину обоих. На основании повального обыска Москва приказала воеводам бить виновных кнутом и посадить в тюрьму, не пытая. Это удивительно мягкое наказание – за убийство, совершенное двумя чиновниками[394].

Вероятно, после указа 1625 года, признающего предварительный умысел убийства отягчающим обстоятельством, необходимость в пытке выросла. Но и потом многие дела об убийствах расследовали, не прибегая к пыткам. В 1645 году в Белгороде мужчина привел к властям своего брата, офицера в невысоком чине, утверждая, что тот зарезал стрельца в его доме. Воевода начал следствие, осмотрел тело, допросил свидетелей и устроил братьям очную ставку. Обвиненный отрицал свою вину. Десять свидетелей показали, что видели само убийство, другие слышали звуки борьбы, третьи видели, как стрелец упал или обвиняемого с окровавленным ножом, а два свидетеля заявили, что были слишком далеко и не разглядели ничего. Воевода не стал никого пытать, а отправил все показания в Москву. Разрядный приказ велел не использовать пытку, казнить обвиняемого, а затем немедленно смягчил приговор до жестокого битья кнутом и тюрьмы[395].

Похожим образом развивались события в 1647 году в Ливнах. Воевода расследовал дело: дворянский сын зарубил отца топором. На устном допросе исповедник убитого рассказал, как прибежал на место драки и принял последнюю исповедь отца. Умирающий поведал причину ссоры: он побил невестку. Перед смертью убитый простил сына. На устном допросе сын признался в убийстве и указал на то, что отец простил его. Посоветовавшись с Москвой, воевода получил указание казнить мужчину за убийство отца. При наличии признания и свидетельских показаний чиновник не стал использовать пытку для получения дополнительной информации[396].

При мировых сделках по делам об убийстве также обходились без пыток. Например, в 1648 году в Ливны доставили тело «ливенца крымского вожа» (проводника) и с ним местного сына боярского, обвиненного в убийстве. Воевода опросил семерых мужчин, которые доставили труп и ответчика, и все они заявили, что видели драку, но не знали ее причин. На устном допросе обвиняемый сказал, что убил «вожа», потому что тот пытался изнасиловать его жену. Воевода запросил Разряд и получил указание «накрепко» пытать обвиняемого, чтобы добиться подтверждения истории и убедиться в том, что никто больше не замешан в убийстве, а затем доложить о результатах пытки. Но тут вмешалась семья обвиняемого и била челом, чтобы обвиняемого избавили от пытки и наказания, а вместо этого заставили содержать семейство убитого[397].

Судьи учитывали особые обстоятельства дела, например беременность. В 1688 году в районе Белоозера крестьянина обвинили в том, что он убил другого крестьянина в драке. Он признался, что подрался с убитым из-за девушки, которая жила с ними обоими, когда из-за голода они бродили по селам и деревням в поисках пищи и работы. Он отрицал, что планировал убийство. Допросили девушку: она подтвердила их отношения, но отрицала, что знала что-либо об убийстве. Воевода обратился к выдержкам из Уложения и Новоуказным статьям 1669 года, которые оправдывали применение пытки, и приказал пытать обвиняемого, чтобы установить, был ли предварительный умысел. Мужчина принял 43 удара кнутом, но не отступил от своей истории. Но девушку не пытали, «потому что чревата». Что не помешало бить ее «без пощады» батогами вместо кнута – за развратную жизнь. Было решено отпустить девушку на поруки, но она была пришлой и не смогла найти никого, кто бы поручился за нее, так что ее просто отпустили. Беременность упоминается в указе 1637 года, постановившем, что беременных женщин можно было казнить только спустя шесть недель после родов[398].

Принадлежность к высшему классу только в некоторых случаях освобождала от пытки. В 1683 году Ивана Юрлова обвинили в том, что он избивал и пытал своих крестьян, причем один из них умер. Юрлова вызвали на допрос, он все отрицал и заявил, что крестьяне напали на него. Воевода поверил ему и отпустил, не пытая. В январе 1686 года бояре – судьи Приказа сыскных дел отчасти учли особые обстоятельства сына боярского. Они выслушали показания ряжского дворянина Василия Гаврилова сына Левашова: тот отрицал, что приказал сыновьям побить соседа и сломать ему руки и ноги, потому что якобы подозревал его в поджоге своих полей. Однако на очной ставке свидетели ему противоречили. Судьи вынесли решение на основании только допросов, не прибегая к пытке. Они выговорили Левашову за отрицание вины, стремление без надобности сменить судебную инстанцию и за самоуправство, когда следовало сообщить о поджоге властям. Не пытая, Левашова приговорили к казни за предумышленное убийство. По другим делам видно, что дворян могли пытать. В 1672 году, когда вокруг Тулы не прекращались разбои, следователь Приказа сыскных дел доложил, что провел четыре пытки подозреваемых и по крайней мере один из них был сыном боярским. Сегодня нас шокирует, что при назначении пыток не учитывался возраст, ни детский, ни престарелый. В деле 1674 года обвиняемый назван «детиной», но его пытали и казнили за убийство[399].

Практика расследования уголовных дел демонстрирует, что судьи и их дьяческий персонал много знали о пытке и смотрели на нее здраво, применяли нечасто и строго по закону. Редкостная документация о работе одного судьи, якутского воеводы Матвея Осиповича Кровкова, с февраля по август 1684 года показывает, как он принимал решения, применять пытку или нет. В августе он допрашивал обвиняемого об умысле: мужчина забил другого насмерть в кабаке, но заявил, что защищался и никакого умысла не было. То же самое он утверждал под пыткой кнутом. Известно много дел, в которых Кровков не использовал пытки. В феврале он допрашивал мужчину по такому обвинению: якобы он жил с женщиной во грехе и участвовал вместе с ней в шаманском колдовстве. Мужчина отрицал и что вступал с женщиной в половые отношения, и что участвовал в шаманских ритуалах. На этом кончаются сохранившиеся материалы дела; если конец его не утерян, можно считать, что воевода поверил его словам и не считал, что расследует дело о колдовстве, иначе он должен был бы пытать обвиняемого. В мае воевода провел устный допрос старца из местного монастыря, который объявил «слово и дело» (то есть обвинение в измене). Кровков допросил людей, названных старцем, и уже был готов их пытать, как старец раскаялся и признал, что выдумал все, будучи пьян. Этот воевода прибегал к пыткам только в случаях преступлений, за которые полагалась смертная казнь. Сходным образом в комплексе из более 120 дел из Тобольска о мелких нарушениях и уголовных преступлениях (1639–1643) пытку использовали только в 20 делах по самым серьезным преступлениям[400].

Преднамеренное убийство, автоматически означавшее смертную казнь, так же автоматически означало пытку. В 1644 году воевода Верхотурья расследовал страшное убийство: местный гулящий человек Ивашка закрутил роман с женой другого мужчины, и обманутый муж Федька угрожал ему. Поэтому Ивашка проник в дом Федьки и убил его в постели, пока тот спал рядом со своей женой. Воевода допросил Ивашку и женщину и отправил обоих на пытку. Ивашка признался в убийстве, но отрицал, что жена убитого имела к этому отношение. Она отрицала не только соучастие, но и половую связь с Ивашкой. Из Москвы пришло распоряжение Сибирского приказа пытать обоих во второй раз, «накрепко», чтобы решить вопрос о соучастии и предварительном умысле убийства. На этом сохранившиеся записи этого дела заканчиваются.

При рассмотрении подобного дела в 1644 году Сибирский приказ удовлетворился одной пыткой: в Тобольске захребетного татарина допросили, а затем «накрепко» пытали за убийство другого татарина. Обвиненный признался в убийстве, но сказал, что это был результат ссоры, а не продуманного намерения убить, и никто больше не был замешан. Сибирский приказ принял его показания и приговорил к отсечению левой руки. В июне 1649 года в Ефремове после допроса женщина призналась под пыткой, что убила мужа по наущению любовника. Проконсультировавшись с Москвой, ефремовский воевода получил приказ: писать воеводе соседнего Ельца, чтобы тот арестовал и прислал в Ефремов любовника женщины для очной ставки перед пыточными инструментами. Если они не признаются, перейти к жестокой пытке. Данные под пыткой показания следовало прислать в Москву[401].

В этих случаях роль Москвы варьировалась – от присылки руководящих вопросов до вынесения приговора, а столичный надзор обеспечивал еще одно ограничение пытки и проведение должной процедуры. Однако судьи должны были работать самостоятельно (см. главу 7), и целый ряд дел показывает, как судьи систематически проходят по всем законным ступеням процедуры допросов без контроля из центра. В 1674 году в Кадоме местный судья провел полный процесс расследования: осмотр трупа, устный допрос, одну пытку из двадцати ударов, обращение к отрывкам из Новоуказных статей 1669 года, – и лишь после этого вынес приговор о смертной казни; он не обращался в Москву за разрешением провести пытку или за одобрением приговора. В 1684 году в Белоозере судья провел три пытки и вынес приговор, указывая в документах даты пыток и количество ударов и обосновывая приговор выдержками из Уложения и Новоуказных статей. В данном случае скрупулезное внимание к процедуре придавало законность всему процессу[402].

Судьи редко проводили три пытки, если одна или две подтверждали признание и не выявляли сообщников. Когда в 1643 году в Тобольске пытали конного казака за убийство жены, он сослался на пьянство, признался, что зарезал ее, но не имел предварительного намерения и даже не помнил, как это сделал. Москва прислала приказ выпороть его кнутом за непреднамеренное убийство. В 1692 году в Белоозере крестьянина обвинили в том, что он забил жену до смерти. На устном допросе он заявил в свою защиту, что такие побои – приемлемое наказание за непослушание, и отметил, что местный священник похоронил ее, зная, что она умерла от домашних побоев. Эти показания он повторил и под пыткой (23 удара кнутом и несколько встрясок). Воевода пытался узнать дополнительную информацию от соседей, но все сбежали, так что он решил дело, не консультируясь с Москвой: приговорил мужчину к сечению кнутом за непреднамеренное убийство. В 1697 году четырех мужчин обвинили в том, что они забили человека насмерть. Судья вынес приговор на основе показаний на устном допросе, показаний свидетелей и одной пытки[403].

С другой стороны, в одном деле могли проводить три пытки, чтобы заставить упорного обвиняемого говорить, выдать новую информацию, прояснить показания или подтвердить раскаяние. Например, в июне 1683 года воевода Соли Камской подверг трех чердынцев допросу и трем пыткам огнем по обвинению в убийстве. Они признались, что изнасиловали женщину и избили ее, но отрицали, что убили ее умышленно, ссылаясь на пьянство. В 1672 году один воевода доложил, что провел четыре пытки, расследуя преступления банды грабителей в округе Тулы – это очень много для не политических преступлений[404].

Судьи привычно прибегали к пыткам, чтобы установить умысел и обстоятельства преступления, даже если они уже располагали признанием. В апреле 1649 года якутский воевода получил ответ из Москвы. Речь шла о тунгусе, убившем другого тунгуса. Воевода допросил обвиняемого и провел пытку, чтобы подтвердить показания о самозащите. Сибирский приказ не принял заявление о самозащите, но согласился с тем, что убийство было непреднамеренным. Тунгуса приговорили не к казни, а к битью кнутом, несмотря на то что община требовала крови[405].

Эти примеры показывают, что применение пытки следовало установленной процедуре, но все же не существовало последовательной системы в том, когда надо использовать пытку, как часто или насколько сурово. Судья и приказные часто меняли места службы и приносили практику гибкого судебного следствия вместе с собой. В некоторых случаях рассудительность судей была на руку истцам и ответчикам, но в том, что касается пытки, она могла обернуться против них. Этот вывод особенно относится к наиболее тяжким преступлениям: измене, ереси и вообще преступлениям против религии и колдовству, когда пытка подозреваемых была почти неизбежна.