Показательные казни

Московское государство превращало казни самых опасных преступников в устрашающие представления. Эти представления по скорости и эффективности исполнения можно сравнить с казнями за уголовные преступления, однако они были более жестокими и собирали больше публики. Несмотря на то что по своему характеру они были менее театрализованными, чем подобные казни в Европе, они демонстрировали устрашающую власть царя карать и его умение бережно охранять свой народ от беды. Три казни государственных изменников середины XVII столетия показывают, как Московское государство использовало в своих интересах эту жестокость, наделенную символическим значением.

Самозванец Тимошка Анкудинов встретил смерть на плахе в Москве в 1653 году. Сначала он называл себя знатным русским боярином, позднее сыном или даже внуком царя Василия Шуйского, не имевшего выживших сыновей. Анкудинов прожил насыщенную, полную приключений жизнь: в 1643 году, будучи обвиненным в казнокрадстве и убийстве жены, он бежал из России и отправился искать счастья и покровительства при дворах государей Польши, Молдавии, Валахии, Константинополя, Рима, у гетмана Хмельницкого и в Швеции, а также в других местах. Его соотечественник Константин Конюховский был арестован в 1652 году в Ревеле (Эстония), а сам Тимошка – в 1653 году в Гольштейне. В Москву Конюховского доставила карикатурная процессия. Закованный в цепи, он шествовал впереди длинной процессии, на нем был железный ошейник, к которому пристегнули тяжелую цепь, закрепленную другим концом на железном обруче, служившем ему поясом. Его руки были связаны за спиной, и к ним, а также к его ошейнику были привязаны толстые веревки, которые волочились по земле позади него. Рядом с ним шла вооруженная охрана и ехал на белой лошади подьячий, выкрикивавший: «Смотрите, православные! Вот изменник нашего государя, великого князя, его царского величества! Вот лиходей и предатель земли Русской, нашего любезного отечества! Вот поганый богоотступник, сделавшийся язычником! Вот мерзкий и злой еретик!» Люди толпились вдоль улиц и следовали за процессией. Конюховского доставили в Посольский приказ, где он был подвергнут жестокому допросу и пыткам, включая битье кнутом на дыбе со встрясками, прижигание огнем и раскаленными клещами. В конце концов его заперли в Чудовом монастыре в Кремле, обещая прощение в случае признания, что в результате и произошло.

Менее чем через год поймали и самозванца Тимошку. По прибытии в Москву Тимошка Анкудинов до конца не выходил из роли царевича Шуйского. Когда его привели на пытку, он заявил, что будет говорить только в присутствии знатнейших бояр. Два дня пыток не возымели никакого результата, и поэтому на третий его привели на Красную площадь, где было приготовлено пять колес на шестах. После оглашения приговора его четвертовали: раздели почти донага, отрубили по локоть правую руку и левую ногу по колено, затем то же самое сделали с левой рукой и правой ногой, потом и с головой. Эти пять частей его тела были подняты на колеса и оставлены там на сутки, а туловище бросили на растерзание псам. На следующий день его останки собрали, сняли колеса с шестов и отвезли все в помойную яму за городом. Анкудинов был предан анафеме и похоронен без благословения. Конюховского доставили посмотреть на казнь, а затем отрубили ему три пальца на левой руке и отправили в ссылку. Олеарий записал, что в день казни польского дипломата провели рядом с ее местом, чтобы он сообщил в Польшу и Европу об убийстве «мнимого Шуйского»[1008].

Подобная казнь-представление устрашала население иначе, нежели в Западной Европе: все было сделано быстро, казнен был только один человек, место казни не было специально оформлено и, судя по источникам, не было трибун для городских властей и других властей предержащих. Однако цели правительства были достигнуты: некоторые иностранные дипломаты в Москве могли засвидетельствовать перед Европой стабильную ситуацию в России, а русская общественность узнала о поимке преступного изменника. После такой позорной смерти Анкудинова народ разочаровался в нем, оглашение приговора узаконило властное правосудие, а выставление напоказ фрагментов его тела поставило самозванца вне закона. Эта казнь ужасала своей жестокостью (хотя была не более жестокой, чем подобные в Европе) и скоростью.

Она отличалась особой жестокостью, потому что четвертование, то есть отрывание конечностей и головы, редко практиковалось в Московском государстве и случаи его применения касались любой измены. Летописи сообщают о случае 1491/92 года, когда из шестерых мужчин «за измену» некоторых четвертовали, а некоторых обезглавили. В записках иностранцев упоминаются случаи четвертования во времена Опричнины, а в 1629 году такое наказание было назначено за «измену», которой назвали убийство крепостным своего господина[1009]. Сразу после казни Анкудинова, в июне 1654 года, четвертовали еще одного изменника. Об этом событии в письме со Смоленской войны сообщал сам царь Алексей Михайлович. Он написал, что на границе был задержан смоленский дворянин Василий Михайлов сын Неелов, который признался на допросе, что направлялся к польскому королю с информацией о русских войсках. Царь, прибывший на место событий в это время, самолично «изменника Васку Неелова велели четвертовать», однако описание этой казни в письме не приводится. Как было отмечено выше, наказание такого рода стало чаще назначаться в ответ на Медный бунт 1662 года и после него. Так, четвертованию подвергались участники восстания Разина в 1670–1671 годы[1010]. Очевидно, что этот вид наказания применялся только к людям низших сословий: в XVII веке пятеро мужчин из боярских родов или равного с ними статуса – Шеин, двое Хованских, Безобразов и Шакловитый – были обезглавлены, а не четвертованы (см. главу 15).

Казни Степана Разина в 1671 году и другого самозванца в 1674 году (Ивашко Воробьев, подросток, схваченный в неспокойной области между Доном и Волгой, выдававший себя за царевича Симеона Алексеевича) стали расширенной версией обряда, который был совершен над Анкудиновым в 1653 году. Использовались знакомые составляющие – быстрая пытка, унизительное шествие, оглашение вердикта, прилюдное четвертование и выставление напоказ частей тела. В делах 1670-х годов уровень зрелищной составляющей стал более высоким. Лаконичный комментарий в русских документах о том, что Разина «приговорили казнить злою смертью – четвертовать перед всеми людьми на площади», можно дополнить свидетельствами иностранцев, а также длинным приговором, который ему зачитали. Европейские наблюдатели отмечали не только жестокость казни, но также и эмоциональное поведение осужденного. Еще более интересно, что сохранилось официальное описание казни Воробьева в 1674 году, единственное в своем роде для допетровской эпохи[1011].

Казаки, лояльные Москве, выследили Степана Разина на Дону, а атаман Корнилий Яковлев доставил его по Дону и Волге в столицу в апреле 1671 года в сопровождении хорошо вооруженной охраны, предоставленной Алексеем Михайловичем. И Разин, и самозванец Ивашко (в 1674) были встречены за городом и привезены в Москву в составе процессии на телеге, «чтобы всякому видно было». Один русский, наблюдавший за процессией с участием Разина, пишет: «Везли ево… по Тверской улице на телеге, зделанном рундуке, стоячи, распетлен накресть, окована руки и ноги, а над главою ево была против лица ево повешена петля». В телеге также «сидели з бердышами многие стрельцы». Брат Разина Фрол был привязан железной цепью к телеге и шел сбоку нее. В описаниях отсутствуют сведения о том, несли ли они свечи и был ли на месте казни священник[1012].

Один английский современник отмечает, что, когда Разин был посажен в телегу у ворот Москвы, «с мятежника сорвали бывший на нем до того шелковый кафтан» и «обрядили в лохмотья». В 1674 году самозванец Воробьев был одет в черный сермяжный кафтан, белые чулки и солдатские бахилы. Ни в том, ни в другом случае нет указания на особую одежду для казни. Каждого преступника сопровождали сотни вооруженных охранников, казацкие полки и стрельцы «з знамены». Вдоль улиц толпились любопытные. Нет сведений о том, что говорил Разин, а Воробьев в 1674 году ехал на телеге в сопровождении четырех вооруженных стрельцов, которые вообще запрещали ему говорить[1013].

Разина жестоко пытали прямо 2 июня, и, по слухам, он ничего не сказал и стойко перенес мучения. Царь Алексей Михайлович самолично подготовил вопросы для судей-бояр по трем темам: о взятии Астрахани, о патриархе Никоне и о контактах Разина с иноземными государями. Пытка Воробьева в 1674 году описывается как «небольшая», и говорится, что он быстро признал свою вину. Всем придворным чинам было приказано посетить это мероприятие, после чего ими был составлен отчет, который немедленно был представлен царю. Он вынес смертный приговор, и Воробьева в тот же день казнили. В 1671 году Разина также осудили прямо в день первой пытки, однако до казни еще четыре дня допрашивали[1014].

В каждом случае на Красной площади делались приготовления для казни. Для демонстрации частей тел Разина и его брата были вбиты колья, а в случае с самозванцем – сооружен помост для оглашения приговора. Несколько иностранных свидетельств о казни Разина сообщают, что иностранцев специально приглашали наблюдать за ней. Рейтенфельс отмечал, что народ сдерживали три ряда солдат и только иностранцам было позволено находиться вблизи места казни. Современная этим событиям немецкая газета даже утверждала, что они стояли так близко, что были «забрызганы кровью», хотя, вероятнее всего, это выдумка[1015].

Обе казни предварялись оглашением длинного приговора, который обосновывал отправление государственного правосудия. В русских источниках нет описания осужденных, а свидетельства иностранцев в этом отношении расходятся. В сообщении неизвестного англичанина сказано, что Разин обратился лицом к близлежащей церкви, трижды поклонился на три стороны собравшемуся народу, говоря «прости», и был четвертован, не издав ни единого стона. Рейтенфельс также сообщает, что он перекрестился и отдался под топор. Однако, идя в разрез с этими сообщениями о «хорошей смерти», Марций говорит о том, что Разин никак не готовился к смерти и движения его выражали гнев и ненависть. Одна немецкая газета сгустила краски и приписала ему дерзкое восклицание: «Вы думаете, что убили Разина, но настоящего вы не поймали, и есть еще много Разиных, которые отомстят за мою смерть»[1016]. Ни в одном из описаний не упоминается церковный совет, участие которого предусматривалось уголовным правом, о чем знали и иностранцы, которые указывали, что государство, очевидно, предполагало перед казнью преступника отлучить от Церкви.

Фрол Разин, брат Степана, избежал казни, заявив, что у него есть дополнительная информация об измене (то есть он апеллировал к принципу «о слове и деле»). Его в конце концов тоже казнили в мае 1676 года. И Степана Разина, и самозванца четвертовали. По свидетельству одного русского наблюдателя, «выедя из Земского приказу, на пожаре на площади казнили, четвертовали»[1017]. Пять отрубленных частей их тел были выставлены на кольях. По сведениям источников, части тела Разина были перенесены «на Болото» и выставлены для всеобщего обозрения, по данным одного наблюдателя, «з год», а по данным другого – пока они совсем не разложились. Так или иначе, их можно было видеть в течение двух лет. В 1674 году, согласно вердикту Воробьева, части его тела нужно было перенести «на Болото» через три дня, чтобы присоединить их к разинским. Туловище Разина было брошено псам, а Воробьева захоронено в овраге за городом. Отсутствие информации об исповеди и соборовании вкупе с подобным расчленением тел и последующим их выставлением на всеобщее обозрение свидетельствует о том, что эти мужчины умерли, будучи отлученными от Церкви[1018].

Казни 1653 и 1674 годов были столь же зрелищными, сколь и другие, рассмотренные ранее казни в Московском государстве. Судебный процесс был проведен с ужасающей скоростью, а процедура казни – открыто и в самом центре столицы, что было глубоко символично. По пути следования жертв и в месте казни собрались толпы народа, перед которыми приговоренные к смерти предстали в цепях на телегах, «украшенных» вселявшими ужас орудиями наказания, тела казненных были расчленены и выставлены на всеобщее обозрение более чем на год. Эта была сознательная и безжалостная демонстрация изгнания преступника из общества.

Однако не только государство располагало правом использовать насилие для восстановления справедливости. В случаях когда население Московского государства считало, что правительство вышло за рамки дозволенного и требовалось личное вмешательство царя, он призывался, дабы действовать согласно нормам моральной экономики, которая лежала в основе патерналистской идеологии Московского государства. Толпа, движимая чувством справедливости, применяла насилие открыто и с символическим значением, что влекло за собой кровавые жертвы и душераздирающие страдания.