Независимость судей

Иностранцы рисовали противоречивую картину судопроизводства в России. Дж. Флетчер писал в 1590 году: «Здесь нет ни одного, кто бы имел судебную должность или власть, переходящую по наследству или основанную на грамоте, но все определяются по назначению и воле царя, и судьи так стеснены в отправлении своей должности, что не смеют решить ни одного особенного дела сами собой, но должны пересылать его вполне в Москву, в Царскую Думу».

Другие представляли воевод на местах и приказных чиновников сатрапами, наделенными неограниченной властью. Йодокус Крулль, писавший в самом конце XVII века, провозглашал, что «царь один… назначает и смещает магистратов… при них имеется дьяк, или секретарь, и иногда еще один заседатель вместе с ними; они разбирают все вопросы, произнося окончательное и абсолютное решение по всем делам, и имеют все полномочия приводить в действие свои приговоры, вовсе не дожидаясь апелляции». Дж. Перри, работавший над своим сочинением в 1710-х годах, считал, что в России «все зависит от воли судьи: опираясь мнимым образом на какyю-нибудь cтатью закона, он может направить его по произволу своему в ту, или другую, сторону». Как цинично замечал Перри, даже если воеводы должны были передать решение по смертному приговору Москве, «всегда вопрос представляли так, что наказание было согласно их желанию». Многие наблюдатели подчеркивали всевластие царя, признавая, что по любому решению можно было подать ему апелляцию[427].

Отступая от стереотипа о деспотизме, эти иностранцы ухватили динамизм, свойственный московскому делопроизводству: судьи были автономны, но за центром всегда оставался контроль, а судящиеся стороны могли воспользоваться правом апелляции. В стремлении дать судьям полномочия вершить суд без задержки законы подчеркивали, что те должны принимать решения самостоятельно[428]. Судебники и 1497, и 1550, и 1589 годов ориентируют старших судей на вынесение приговоров и осуществление наказаний вплоть до смертной казни, а судьям низших рангов советуют передавать решение на усмотрение первых (но историки не обнаруживают свидетельств, что те так поступали); губные старосты получали сходные полномочия: «А списков в розбойных и в татиных делех старостам и целовальником на Москву к бояром к докладу не посылати, а вершити им розбойные и татиные дела по сему наказному списку» (Медынский губной наказ 1555 года) [ст. 14]. В другом месте этого наказа добавлено (от имени царя), что «то [ответственность за казнь преступников. – Примеч. авт.] есми положил на ваших душах»[429]. Региональные уставные грамоты 1488 года (Белоозеро) и 1614 года (Устюжна Железопольская) и воеводские наказы, как правило, дают судьям установку наказывать виновных в крупных преступлениях без ссылки с центром (имеются региональные вариации); наказы напоминают воеводам, что сам факт их назначения государевым указом дает им власть, использовать которую они должны в соответствии с теми или иными законодательными установлениями. По наблюдению В.Н. Глазьева, «объем полномочий губных старост по наказам из Разбойного приказа различался, как это было у воевод». В указах часто встречаются наставления управлять «смотря по тамошнему делу», но это означало: в рамках закона[430].

В продолжение тринадцатилетней войны с Речью Посполитой издавались указы, усиливавшие власть судей. Так, 25 мая 1654 года ответственным за охрану правопорядка в Москве было указано арестовывать преступников, проводить расследования и вешать их «не писав о том к великому государю о указе». С той же суровостью в сентябре 1655 года полковым воеводам было приказано «вешать безо всякого переводу» ратных людей, которые будут разорять и жечь селения и угонять в плен людей на местности, через которую они проходят или на которой располагаются. С нарастанием социального недовольства в 1660-е годы инструкции местным агентам власти становятся все более настойчивыми. Указ 1661 года, по которому в Смоленск был направлен стольник для сыска убийства солдат, пополнявших хлебные запасы гарнизона, давал ему полномочия вынести приговор и осуществить наказание «по нашему указу и по Соборному Уложенью». Наказ 1667 года московским объезжим головам давал им право «черным и всяким обычным людем за непослушанье чинить наказанье, бить батоги и отсылать не на большое время в тюрьму»; если же проступок совершат «служилые и всякие ратные люди», то следует вынести их дело на рассмотрение вышестоящего приказа[431]. Новоуказные статьи 1669 года специально подчеркивали автономию сыщиков и губных старост в наложении смертной казни: «А будет кто по своим винам против указу великого государя и Уложенья и градцких законов доведется смертныя казни, и тех воров казнить смертию вскоре, не отписывая о том великому государю к Москве». В 1679 году воеводу, принимавшего губные дела, инструктировали в тех же словах: «Будет кто по своим винам, против нашего в. г. указу, и Уложенья, и градцких законов, и Новых статей, доведется смертные казни, и тех воров казнить смертию вскоре, не описываясь о том к нам, великому государю»[432]. Общероссийский наказ сыщикам беглых крестьян и холопов марта 1683 года предписывал им вешать беглых, уличенных в таких тяжких преступлениях, как поджог и убийство, немедленно в назидание другим. Наказ 1683 года в Казань добавляет, что, если у сыщика окажутся невершеные дела, то их следует передать в центр, а в остальном самостоятельно чинить суд и расправу[433].

К концу XVII века в наказах воеводам особенно часто проговаривается их обязанность вершить суд на месте; в первую очередь это характерно для Сибири. Тюменский воевода, например, получил в 1699 году приказ не останавливаться перед наказанием и даже смертной казнью ссыльных, уличенных в тяжких преступлениях. Сибирским воеводам было велено распорядиться о выборах в отдаленных поселениях старост, десятских и целовальников для надзора за порядком, чтобы они докладывали приказчику, который мог проводить расследования, решать дела и накладывать наказания, о нарушениях и даже уголовных преступлениях («воровство»). Если судьи в городах, ведавшихся в Тобольске, не могут решить дело, они должны обращаться не в Москву, а к тобольскому воеводе, говорится в наказе в этот город[434].

Царские грамоты ограничивают судебную автономию воевод лишь в немногих случаях, одним из которых, что неудивительно, были дела по наитягчайшим преступлениям. На западной границе воеводы должны были бороться со шпионажем, перебежчиками и подозрительными пришлецами; им было наказано «сыскивать накрепко», с применением пытки, а затем направлять показания в Москву. Сибирским воеводам надлежало поступать так же, а кроме того, следить за нарушениями законов о торговле[435]. Иногда в грамотах подтверждалось самоуправление некоторых сообществ: шляхты и горожан, захваченных у Великого княжества Литовского, украинских казаков; судьи, назначенные из Москвы, не должны были вмешиваться в местное судопроизводство, если оно не давало сбоев[436].

Во всем этом очевидно радение о том, чтобы предоставить судьям определенную свободу действий, невзирая даже на постепенно усиливающийся в течение XVII века бюрократический контроль государства над обществом. Противоречие между контролем из центра и сохранением широких полномочий у агентов власти на местах приводило к своеобразной эквилибристике компромиссов, которой занимался даже в остальном авторитарный Петр Великий. Указные грамоты местным властям в его время демонстрируют еще больше доверия к судьям: начиная с 1706 года они наставляют воевод управлять по закону, инструкциям прежним воеводам и собственному суждению. К этому наказу инструкция ингерманландскому воеводе 1707 года добавляет, что ему следует сноситься с комендантами других городов, если в том будет нужда[437]. Для централизованного государства было необходимо, чтобы чиновники реально выполняли свою работу в соответствии с обязанностями.