От Годунова до Смутного времени

Возможно, лучшим показателем того, что насилие опричнины не представляло собой норму, является то, что в период правления Федора Иоанновича и Бориса Годунова (1584–1604) судебное преследование и наказание за особо тяжкие преступления вернулось к образцам эпохи до 1560-х годов. В.А. Рогов утверждает, что именно из-за ужасов опричнины элиты стремились восстановить порядок судопроизводства и избежать перегибов. Когда в документах, подтверждавших восшествие на престол Бориса Годунова в 1598 году, утверждалось, что цель его правления – «да судиши люди твоя правдою… судом истинным» и поддерживать «правду и множество мира», эти традиционные общие фразы отвечали тревогам того времени[865].

Нарративные источники о правлении Бориса Годунова – свидетельства иностранцев и летописей – проникнуты антигодуновскими настроениями, распространявшимися всеми властями, пришедшими ему на смену в хаосе Смутного времени, главным образом в сочинениях, исходящих из лагеря Лжедмитрия I (1604–1606), царя Василия Шуйского (1606–1610; летопись «Иное сказание») и Романовых (пришли к власти в 1613 году; «Новый летописец» и другие источники). Спустя одно поколение после смерти Годунова широко распространились обвинения его в убийстве царевича Дмитрия и сведения о его беззастенчивых амбициях, подхваченные и получившие свое развитие в будущем в произведениях поэтов, историков и композиторов. Таким образом, тем удивительнее, что современные источники – даже враждебные – почти единодушно хвалят Годунова за его владение «искусством управления». В биографическом наброске князя И.М. Катырева-Ростовского, например, Годунов восхваляется за ум, щедрость к бедным, строительство укреплений и лишь после этого подвергнут осуждению за «ко властолюбию несытное желание». Исаак Масса, язвительно порицавший Бориса и его «более жестокую» жену за постоянное стремление к власти путем интриг, в итоге хвалит Годунова за то, что он «издал добрые законы и привилегии», за улучшение безопасности на городских улицах и прежде всего за восстановление закона и порядка: «Он был великим врагом тех, которые брали взятки и подарки»[866].

Даже Жак Маржерет и Конрад Буссов, которые в своих повествованиях отдавали предпочтение самозванцу (Лжедмитрию I), оценивали правление Бориса как милосердное до самых последних лет его царствования, когда страх перед самозваным Дмитрием не обнаружил его жестокость. Маржерет утверждал, что «до прихода Дмитрия в Россию он не казнил публично и десяти человек, кроме каких-то воров, которых собралось числом до пятисот». Некоторые современники утверждают, что, став царем, Борис дал клятву не прибегать к смертной казни пять лет. Такого документа не существует, но сама идея соответствует общей оценке Годунова, примером которой могут служить слова Буссова: «Этот самый Борис Федорович Годунов исполнял свои обязанности столь разумно и ревностно, что почти все дивились и говорили, что на всей Руси нет равного ему по разумности, поскольку он многие неисправные дела привел в полный порядок, многие злоупотребления пресек, многим вдовам и сиротам помог добиться справедливости»[867].

Источники не оставляют без внимания тот факт, что Борис Годунов наказывал своих противников. Во времена правления Федора Иоанновича (1584–1598), когда Годунов доминировал среди бояр, и во время его собственного царствования (1598–1605) велась серьезная борьба между боярскими партиями. Но в 1580–1590-е годы клика Годунова вела традиционную придворную политику – бояр не убивали по ночам, как во времена несовершеннолетия Ивана, или массово, как во времена Опричнины. Годунов скорее прибегал к проверенной временем стратегии «политической смерти», как это было зафиксировано очевидцем Джильсом Флетчером. Он описывал, как цари «препятствовали возвышению этих [знатных] домов и возвращению себе прежнего значения»: «…многим из наследников не дозволяется вступать в брак, дабы род прекратился вместе с ними. Иных отправляют в Сибирь, в Казань и в Астрахань, под предлогом службы, и там умерщвляют или же сажают в темницу. Некоторых заключают в монастыри, где они постригаются в монахи, под видом обета, данного добровольно и по собственному желанию… Как эти, так и другие подобные им средства, придуманные царем Иваном Васильевичем, доселе еще употребляются Годуновыми».

Действительно, Годунов на самом деле насильно постриг в монахи Федора Никитича Романова и под сфабрикованными предлогами сослал Романовых и других своих соперников; он послал их в качестве воевод на отдаленные посты, что выводило их из числа влиятельной кремлевской элиты. Он отказался дать разрешение на вступление в брак отпрыску семейства Мстиславских[868]. Такие несмертельные методы предотвращали кровавое насилие в политической борьбе.

Современные историки также приходят к заключению о том, что придворная политика времен Бориса отличалась стабильностью и общей снисходительностью[869]. А.П. Павлов, самый кропотливый исследователь правления Бориса, доказывает, что самыми кровавыми были первые шесть-семь лет после смерти Ивана IV в 1584 году, когда боярские кланы боролись за власть. Шуйские, многие из которых были сосланы или умерли при подозрительных обстоятельствах, проиграли больше других. В годы своего царствования (1598–1604) Годунов поддерживал равновесие путем традиционной стратегии распределения благ внутри элиты. Также, следуя традиции, он увеличил численность бояр, включив в их число не только представителей своего обширного клана и сторонников, но также членов соперничающих семейств, таких как Романовы и Бельские. Павлов заключает, что Борис Годунов «не прибегал, подобно Грозному, к широкому террору против знати. Прямым опалам и репрессиям при нем подверглось относительно небольшое число бояр и дворян. За весь период его нахождения у власти не состоялось ни одной публичной боярской казни»[870]. Судебная и административная процедуры вернулись к обычным образцам. В 1589 году был составлен кодекс законов для северных земель на основе Судебника 1550 года; продолжали составляться разрядные книги; кремлевские приказы выпускали многочисленные указы относительно земли, налогообложения, холопов и крепостного права. Судебные дела не сохранились, но в описях документов в кремлевских архивах перечислены многочисленные суды, в том числе над государственными чиновниками[871].

После смерти Бориса Годунова в 1605 году Россия оказалась в водовороте династического кризиса, социальных беспорядков и иностранного вторжения, в период, известный как Смутное время. Иностранное вторжение, восстания казаков, крестьянские бунты, череда самозваных претендентов на престол и борющиеся за власть боярские клики – все это создало ситуацию, когда бушевало безудержное насилие. В.А. Рогов отмечает, что она ознаменовалась упадком законности: «Смутное время разрушило сложившееся представление о каре и уголовном наказании как категориях, исходящих от центральной власти. Старое понятие о наказании потеряло смысл, поскольку карательные функции сосредоточились не только в руках центральной власти, но и у всех противоборствующих сторон, в том числе интервентов и лжецарей. Предшествовавшая этому градация наказаний была разрушена».

Ч. Даннинг утверждает, что этот длительный период хаоса подготовил русских к большему насилию впоследствии, а Л. Энгельстайн возражает, что насилие Смутного времени было орудием в руках «слабого государства», а не стабильного. Она утверждает, дополняя представленную здесь интерпретацию, что после этого периода чрезмерного насилия укрепляющаяся при Романовых стабильность позволила умерить применение легитимного насилия[872].

Почти все дошедшие до нас источники о насилии в Смутное время тенденциозны и содержат различные преувеличения – очернение той или другой стороны, представление в более устрашающем виде наказаний, преувеличение статистики потерь до, как выражается Р.Г. Скрынников, «примерных цифр», порой превышающих реальные в пять раз[873]. Тем не менее имело место значительное кровопролитие, убийства на поле брани и разорения сел и деревень. Это была война и гражданская смута, кризис суверенной власти. Мало что из этого имело отношение к легитимному насилию, решениям суда и наказаниям, принятым законной властью в соответствии с установленной процедурой.

Например, следует исключить из судебного порядка наказание пленных после битвы с обеих сторон. Пока война еще продолжалась и ее исход не был ясен, казнь пленных солдат имела смысл – это сокращало вражеские силы и запугивало противника. Имеется много печальных примеров: в январе 1605 года войска царя Бориса Годунова при Добрыничах незамедлительно расправились со всеми пленными, кроме поляков, которых они держали как почетных пленников. Согласно Исааку Массе, одному из немногих авторов, упоминающих подобные казни, в 1606 и 1607 годах войска царя Василия Шуйского топили своих пленников после сражений при Гремячем и на реке Вырке и после осады Москвы; на протяжении его правления пленных без промедления казнили[874].

Насилие, совершенное самозванцем «царевичем Петром» в Путивле в 1606 году, соответствовало казачьим традициям, которые вновь проявятся в ходе восстания Степана Разина (см. главу 16). Как отмечал летописец, Лжепетр «многие крови пролил» во время ежедневных массовых казней. Враждебные ему источники содержат обвинения в «дьявольских» наказаниях: вдобавок к сбрасыванию с башен и мостов мужчин четвертовали, вешали вниз головой и расстреливали; они также дают понять, что женщин – членов семей жертв – насиловали и обращали в рабство. Среди служилых людей, лояльных Москве, память об этом факте хранилась долго[875].

Р.Г. Скрынников пытается изобразить казни царевича Петра как законный «процесс», проводимый «царем» при поддержке Боярской думы, как при традиционном московском судебном процессе. Но он демонстрирует, что казни проводились в казацком «демократическом» духе: казни происходили на публичных площадях; время от времени созывалась толпа, чтобы выкрикивать свое одобрение или неодобрение по поводу определенной жертвы[876]. Это придавало этому действу легитимность и создавало коллективную ответственность. Ученые проводили параллели между этим насилием и насилием, совершенным Иваном IV. Они указывают на разнообразие ужасающих казней, приписываемых Ивану и различным самозванцам, в том числе отдачу на растерзание медведям. Они отмечают схожесть между тем фактом, что Иван IV спрашивал у созванной толпы одобрения для казней, и казацкими зрелищами «участия»[877]. Эти параллели соблазнительны, но труднообъяснимы. Казакам не было нужды обучаться этой тактике у Ивана IV; в течение XVI века она использовалась членами казачьих общин за пределами Московского государства. Тем не менее историки справедливо отмечают, что устная традиция об Иване IV, применяющем «очищающее» и легитимное насилие, зажила собственной жизнью, независимо от ее исторической достоверности. Мы не можем сказать, насколько широко были распространены подобные фольклорные традиции среди казаков южнорусских пограничных земель на протяжении XVII века или в среде населения, присоединившегося к их насильственным действиям, но они могли способствовать оправданию применения коллективного насилия.

В эпоху Смутного времени правители расправлялись с предателями незамедлительно. Исаак Масса описывает, как Борис Годунов незаконным путем пытал и топил всех, «кто произнес имя Димитрия»: людей «губили, не выслушав». В то время как Лжедмитрий I, будучи царем, как хорошо известно, простил князя Василия Шуйского за заговор против него. Шуйский, сам став царем, в 1606 году приказал посадить на кол атамана, распространявшего письма в пользу самозванца; в 1607 году за то же самое он приказал обезглавить священника. Гонец, посланный из восставшего города, умер под пыткой огнем в 1607 году[878]. Даже когда законные власти, какими бы недолговечными они ни были, наказывали тех, кого они считали для себя величайшей угрозой, их правосудие было в большей степени произвольным, чем соответствующим установленному порядку. Например, Лжедмитрий I был убит группировкой, организованной Василием Шуйским в мае 1606 года. Его тело приволокли на Красную площадь и выставили напоказ; современники Жак Маржерет и Петр Петрей передают версию, согласно которой его похороненное тело настолько прогневило землю, что страну охватил не соответствующий этому времени года губительный мороз. Поэтому его выкопали, тело сожгли, а прах развеяли. К этому не имела отношения никакая судебная процедура[879]. Следовавшие друг за другом самозванцы убивали соперников и страдали от рук своих же людей. Например, Лжедмитрий II казнил «казачьего царевича» в 1607 году и двух других самозванцев летом 1608 года; он сам был убит одним из своих телохранителей, Петром Урусовым, в декабре 1610 года[880].

Ни царь Василий Шуйский, ни царь Михаил Романов в начале своего правления не соблюдали процедуры, применяя судебное насилие против соперников. В 1606 году предводитель восстания Иван Болотников и самозванец «царевич Петр» сдались войску Шуйского в Туле и были привезены в Москву. Конрад Буссов передает, что Шуйский принял их капитуляцию и пообещал разрешить Болотникову служить ему, а затем вероломно нарушил свое слово. Он тайно отправил Болотникова в Каргополь, где был отдан приказ о его убийстве. С «царевичем Петром» (настоящее имя – Илейка Муромец) обошлись в несколько более соответствующем должной процедуре порядке. После нескольких месяцев допросов, пыток и тюрьмы его публично повесили на Серпуховской дороге за пределами Москвы. В одной летописи сообщается, что Шуйский созвал совет, чтобы осудить его («по совету всей земли») и повсеместно распространил признание самозванца. Очевидец, немец Элиас Геркман, описал эту казнь: Лжепетра привезли к плахе, установленной за пределами Москвы. Перед смертью он обратился к толпе, отказавшись от своего признания и назвавшись истинным сыном Федора Иоанновича. Палач повесил его на веревке, слишком толстой для того, чтобы достаточно туго ее затянуть, и осужденный был жив, пока палач не прикончил его ударом по голове[881]. При царе Михаиле Романове подобная же публичная казнь стала уделом бунтаря Ивана Заруцкого, арестованного в июне 1614 года недалеко от Астрахани с царицей Мариной (женой Лжедмитрия I) и ее сыном, «воренком». Доставив в Москву, Заруцкого посадили на кол, а мальчика повесили, но не сохранилось никаких упоминаний суда. В Пискаревском летописце просто сообщается, что «государь повеле» казнить их всех[882]. Эти сообщения настолько же неоднозначны и лаконичны, как и летописи XVI века, но они позволяют предположить, что в разгар войны Шуйский и Михаил Романов не соблюдали принятые процедуры. Это, в конце концов, не должно вызывать удивления.

Тем не менее верховенство закона оставалось идеалом. В своем стремлении к трону некоторые лидеры – Василий Шуйский, польский король Сигизмунд, главы народного ополчения – подписывали соглашения, обещая править по закону. Весной 1606 года, когда князь Василий Шуйский поспешно захватил престол, он объявил, что ему «всякого человека, не осудя истинным судом с бояры своими, смерти не предати и вотчин и дворов и животов у братьи их и у жен и у детей не отъимати, будет которые с ними в мысли не были». Более поздняя романовская версия, запечатленная в «Новом летописце», изображает бояр возражающими относительно того, что Шуйский не должен давать таких обещаний, поскольку они не соответствуют московской традиции; подобные утверждения вписывались в претензии Романовых на самовластие в противовес обещанному здесь соблюдению традиции совета. Польский король Сигизмунд давал подобные же обещания от собственного имени и от имени своего сына как кандидатов на российский трон в феврале и августе 1610 года: он соглашался наказывать и лишать собственности и титулов только в соответствии с виной, доказанной, «осудивъши первей справедливее з бояры и з думными людми»; он также согласился не наказывать невиновных родственников и не конфисковывать землю без суда и обещал советоваться с боярами во всех вопросах[883].

В июне 1611 года лидеры ополчения, осаждавшие поляков в Москве, – князь Д.Т. Трубецкой, Иван Заруцкий и П.П. Ляпунов – обещали еще большее. Как и прочие, они клялись не казнить и не ссылать никого без вины и без приговора, но уточняли, что он должен быть принят «всей землей». Они также поклялись, что судебный процесс будет соблюдаться для всех, обвиненных в измене, и что не будет допущена месть доносчиков, «хто кого убьет без земского приговору, и того самого казнити смертью». Кто именно представлял собой «всю землю» как судебную инстанцию, не уточнялось, но их представления об упорядоченном судебном процессе однозначны. Котошихин утверждал, что Михаил Романов также соглашался на подобные ограничения в 1613 году, но это единственное подобное свидетельство[884].

Хотя для историков было искушением истолковать эти соглашения как «конституционные» ограничения власти самодержца, большинство исследователей соглашаются в том, что они не порывали с доромановской традицией[885]. Правители Московского государства традиционно определяли судебную сферу как такую, в которой государь действовал в согласии с боярами. Судебники 1497 и 1550 годов начинаются с провозглашения того, что государь «с детми своими и с бояры» принял судебник. В «Судебнике» 1550 года бояре ассоциируются с законотворчеством, когда это необходимо: «А которые будут дела новые, а в сем Судебнике не написаны, и как те дела с государева докладу и со всех боар приговору вершается, и те дела в сем Судебнике приписывати»[886]. Это были не конституционные права, а традиционные ожидания совета. Обещая советоваться с боярами или «землей» в осуществлении правосудия, Шуйский, король Сигизмунд и лидеры ополчения не были новаторами. Они поддерживали традицию, отмежевываясь от разнузданного насилия последних лет и находясь в поиске мерила легитимности. Их стремление прекратить убийства, месть и уничтожение собственности дает представление о том, каким экстраординарным было насилие Смутного времени.