Раскол в церкви

Подобно колдовству, преступления против Церкви, в том числе ересь и сектантство, считались преступлениями против государства. Начиная с законов XV века светские судебники карали «церковную татьбу» смертной казнью[923]. Своды светского законодательства включали и другие преступления против религии: и Соборное уложение, и Артикул воинский 1715 года отдают первенство (глава 1) богохульству, ереси и другим оскорблениям веры и церкви и предписывают казнь сожжением за богохульство и обращение православных в ислам. На протяжении всего XVI века церковные суды работали рука об руку со светскими чиновниками над наказанием еретиков, хотя, как доказывал Д. Голдфранк, ссылке в монастырь и другим способам церковного покаяния отдавали предпочтение перед казнью[924]. В XVII веке распространение религиозных конфликтов из-за староверов (раскольников) спровоцировало ужесточение процедуры и наказаний.

Преследование раскольников шло иначе, чем обвинения в колдовстве. С обвиненными в колдовстве жестоко обращались с самого начала, но чиновники всегда надеялись, что отступник осознает ошибочность своего выбора. В 1650-е и 1660-е годы множилось число тех, кто отверг никоновские реформы, и сначала Церковь оставляла преследование в своих судах, прибегая только к устному допросу и избегая пыток[925]. Церковный собор 1666 года показывает, что с отступниками обходились как с заблудшими братьями, а не как с преступниками. В 1666 году собор допрашивал важных противников: вятского епископа Александра, Ивана Неронова, Аввакума и его окружение, Никиту Добрынина и многих других; это был устный допрос, часто переходивший в яростные дебаты. Кое-кто, прежде всего Аввакум и его близкие последователи, упорствовал, но многие обвиненные раскаялись и приняли православие. Наказание им выбрали мягкое, в самом суровом случае – ссылка в монастырь под духовный надзор. Стоявших на своем предали анафеме и покарали. Но заключительные документы собора, принятые на втором году его заседаний (1667), сильно изменили картину законодательства. Собор не только предал раскольников анафеме, но и назначил им телесные наказания и разбирательство в светском суде. Жестокость укрепила уверенность староверов в приближении апокалипсиса и усилила их сопротивление. Собор 1667 года обозначил «точку невозврата» к старому представлению о русском православии как о единой общине[926].

После 1667 года государство все сильнее втягивалось в преследование религиозного инакомыслия. Хотя Р. Крамми характеризует гонения на староверов при Алексее Михайловиче (правил в 1645–1676 годах) как «случайные и неуверенные», в последние годы его правления преследование ужесточилось. Это хорошо видно по переписке 1672 года, когда нижегородский митрополит Филарет просил светские власти участвовать в охоте на староверов, поскольку у него не хватало сил принуждения; он отдельно оговорил, что арестованных следует судить в светских судах, как предписано в постановлениях собора 1667 года. После собора 1666–1667 годов правительственные силы вмешивались активнее отчасти потому, что главным объектом преследования стали общины раскольников, поселившиеся в приграничных землях, куда часто сбегали преступники-уголовники. Георг Михельс показал, как занятие Палеостровского монастыря староверами в 1680-е годы и их самосожжение проходило под руководством преступных банд, лишь прикрывавшихся религиозными лозунгами[927]. Также и осада Соловецкого монастыря, шедшая с 1666 года, началась с того, что монастырь отверг никоновские книги, реформы и подчинение центру, но, когда осада в январе 1676 года была прекращена, с точки зрения государства речь пошла уже о вооруженной измене. Практически все повстанцы, а их было более двухсот, были казнены после допросов, причем проводивший их командующий получил прямой приказ использовать пытку[928]. В 1670–1680-е годы силы государства участвовали и во все более лихорадочном поиске и рассеивании общин староверов, которые прибегали к ужасной практике самосожжения. На эти десятилетия пришелся пик самосожжений, и, хотя постепенно сами раскольники стали от них отказываться, изредка такие случаи повторялись и позднее.

На расширение раскола Церковь и государство ответили порицаниями, например «Уветом духовным» 1682 года, но все же сохранялся смешанный подход. Тем, кто учил антиправославным идеям, назначалось телесное наказание, а не смерть, виновных отправляли в монастырь на покаяние или сажали под стражу, в зависимости от глубины раскаяния. Тех, кто укрывал раскольников, следовало отправлять в ссылку. В марте 1684 года иностранный путешественник оценил такой подход следующим образом: Ю.Г. Спарвенфельд писал, что «многие сотни были сожжены заживо, а так это не помогло, то других обезглавили, поскольку русские больше всего боятся видеть кровь… но поскольку увидели, что это мало помогает, к этому больше не прибегают, а посылают их в монастыри на хлеб и воду»[929].

Самосожжения приводили свидетелей в ужас, и в 1684 году вышел специальный указ, подошедший к ним и расколу с драконовской жестокостью. Смерть ожидала тех, кто людей «приводит к тому, чтоб они сами себя жгли», и всех, кто «детей… в совершенных и малых летах перекрещивали и прежнее святое крещение нарицали неправым… хотя они церкви Божией и покорение принесут»[930]. Очень подробно описывалось преследование убежденных староверов, таких, которые, по определению указа, «еретик и раскольник… во всяком плевосеянии на святую церковь, и в церковь Божию не приходят, и в домы свои ни с какою потребою священников не пускают, и на исповедь к священником не приходят, и Святых Таин не причащаются». Такие люди «меж христиан чинят соблазн и мятеж». Этих людей следовало допросить с применением пытки о том, откуда они набрались подобных мыслей. Тех, на кого они донесли, следовало допрашивать на очной ставке, пока не будет выявлен весь круг «раскольщиков». Целью этих мероприятий все же оставалось возвращение еретика в лоно Церкви, если это еще было возможно. С теми, кто покается, архиепископ должен был провести беседу и освободить их под поруку, если их раскаяние было искренним. Существовала некоторая иерархия наказания: желавшим перекреститься следовали телесные наказания и передача местным иерархам на обучение. Тех, кто под пыткой трижды отказался оставить старую веру и раскаяться или же чье раскаяние было ложным, надлежало казнить сожжением.

Более мягкие наказания назначались тем, кто мог быть обманут еретическими учениями: «Которые простолюдины, не ведущи Божественнаго писания, разговаривали о вере… а по розыску явится и о церкви хотя что малая противность». Их следовало покарать в соответствии со степенью вины и освободить на поруки. Так же и тех, кто «от неразумия или в малых летех стоят в упрямстве только в новоисправных книгах… или в крестном знамени или во святей молитве», следовало наказать телесно, отпустить на поруки и под надзор их исповедников и общин, чтобы в дальнейшем они сохраняли добрую веру. Закон предписывал телесные наказания тем, кто укрывал схизматиков: более суровые тем, кто знал об их отступничестве, более мягкие тем, кто не знал. Указ 1684 года заканчивался необычным повелением, появлявшимся впервые: имущество всех, сосланных по обвинению в староверии, должно быть продано «по оценке с большою наддачею для того, что по таким сыскным делам… государския денежные казны исходит не малое число». Значит, даже при драконовских наказаниях для лидеров сопротивления Церковь и государство сохраняли надежду вернуть заблудшую душу и для этого использовали целый спектр методов преследования и наказания.

Еще до собора 1666–1667 годов несколько случаев показали, что Церковь стремилась возродить грешника, но и наказывала, когда было нужно. В 1650–1960-е годы опросили несколько противоборствующих священников, они были прощены или легко наказаны в надежде на будущее раскаяние, например одного священника объявили безумным за сомнения в новых книгах. Несколько ранних дел раскольников показали мудрость такой политики. Например, Ивана Неронова в первый раз судили на церковном соборе в 1656 году за отступничество и отправили в монастырь каяться, однако он сбежал и продолжал проповедовать старую веру. В 1666 году его судили на соборе, где он раскаялся и был прощен. Неронов умер в 1670 году в милости у властей. Преследования не столь высокопоставленных глав раскола часто проходили суровее. В 1657 году в Ростове расследование по делу обвиненного в расколе Силы Богданова развивалось от устного допроса в суде митрополита до пытки в светских судах Москвы. Ни Богданов, ни еще двое обвиненных не отреклись от своих убеждений: Сила называл царя и патриарха Никона антихристами. Но никого из них не приговорили к смерти, наказание было для всех одно: пожизненная ссылка в монастырь[931].

Схожий принцип – использовать принуждение лишь там, где необходимо, и настолько, насколько необходимо, – виден в гонениях на последователей монаха-аскета Капитона весной 1666 года. В лесу около Переславля-Залесского их выследил отряд стрельцов, разрушил их поселение, но лишь после того как маленькая группа, называвшая царя «антихристом», предпочла самосожжение. Ведший следствие глава Вологды опросил выживших и доложил, что не стал заковывать в цепи отрекшихся от ереси, но отказавшихся отречься разослал в цепях по местным монастырям, чтобы они посещали церковные службы, трудились и вернулись к истинной вере. Семьи крестьян, присоединившиеся к лесной общине раскольников, были сосланы в Казань в стрелецкую службу. Только обвиненные лидеры движения по распоряжению Приказа тайных дел были подвергнуты пытке (кнутом и огнем). Монах Вавило упорствовал в ереси, и его приговорили к смерти, обвинив не только в непочтении к Церкви и ее иерархам, но и во введении христиан в заблуждение: «И от тех твоих неистовых слов в пустыне многие люди померли без исповеди и не причастясь пречистых Божиих таин». Монах Леонид отрекся от ереси, списав свои заблуждения на «простоту», но и его повелели казнить огнем за то, что обращал других в свою веру. Остальных, простых членов секты, допросили, пытали и отправили по монастырям, чтобы вернулись к истинной вере[932].

Постепенно Церковь оставила надежду вернуть в свое лоно самых упрямых. Несколько отступников, отрекшихся от ереси на соборе 1666 года, вернулись в раскол уже к 1680-м годам. Например, Никита Добрынин Пустосвят был судим несколько раз за противоборство реформам Никона, и его лишили сана в 1660 году. Пустосвята судили на соборе 1666 года, он раскаялся, но мы снова встречаем его среди раскольников в июле 1682 года, когда он вел публичный диспут с патриархом и царевной Софьей. Царевна объявила его верования тем, «чего и в мысль взять невозможно», «гнилыми» и «поносными» словами», его самого – еретиком и вынесла смертный приговор. Добрынина быстро казнили[933]. В отличие от него Аввакум так и не отрекся от раскола и уже в 1653 году был сослан в Сибирь. В 1664 году он вернулся в Москву, но отказался отречься и отправился в новую ссылку. Даже в ссылке он упорствовал в своих убеждениях, а в мае 1666 года отказался покаяться на соборе. В 1667 году вызванные на новые заседания собора Аввакум, Никифор, Лазарь и Епифаний были судимы в Боярской думе. Один источник сообщает, что в ходе этого разбирательства Аввакум претерпел пытку – семьдесят ударов кнутом. В августе всех четверых приговорили к ссылке на Пустоозеро, причем у Лазаря и Епифания урезали языки, чтобы не дать им проповедовать (Аввакуму язык оставили по милости царя). И в ссылке не оставившие свои убеждения Аввакум и другие сосланные на Пустоозеро староверы были приговорены к казни на костре в 1681 году[934].

Общественное положение защищало староверов лишь условно. Жена важного боярина Феодосия Морозова, упорная противница реформ, неоднократно подвергалась гонениям в 1660-е и 1670-е годы и не желала отречься. Личные связи с царем Алексеем Михайловичем спасли ее от казни, но не от ссылки и смерти в заключении. Другие высокородные женщины, поддержавшие раскол, тоже отказались отречься и умерли в заключении, в том числе сестра Морозовой Евдокия и Елена Хрущева[935].

В духе указов 1667 и 1684 годов и до конца века жесточайшее наказание ожидало самых упорных раскольников. В 1671 году подьячего обвинили в составлении еретических книг, пытали и приговорили к обезглавливанию, а в 1677 и 1683 годах в светских судах разбирали дело старца Варлаама. Новгородский воевода отправил его в Москву, где его несколько раз допрашивали, видимо, без пыток, но все же Варлаам отказался отречься. Его приговорили к казни в родном городе, в Клину, если он не отречется в последнюю минуту. Варлаам держался своей веры и был сожжен 24 октября 1683 года[936].

В 1682–1683 годах пытку применили в новгородском деле, начатом по инициативе митрополита. Речь шла о создании раскольничьих книг. Несколько человек на допросе показали на Якова Калашникова. Его допросили в церковном суде и, посоветовавшись с Москвой, передали в светский суд Новгородского приказа в Москве. Там он не раскаялся, но сознался, что придерживается старой веры. В бумагах по его делу нет указаний на пытку. Цари, правительница Софья и Боярская дума приговорили его к смерти через сожжение, однако в приговоре было указано, что на месте казни следует сначала пытать Калашникова, чтобы узнать о других отступниках. Его вернули в родной город Дмитров, подвергли предписанной пытке кнутом и встряской на дыбе, а потом сожгли. Яков не выдал никакой новой информации. Также в 1683 году в Пскове церковный суд начался с устного допроса двух горожан, заподозренных в расколе. Затем их передали светской власти для пытки. Они не только получили сто ударов, но и подверглись пытке огнем и дыбой. Воевода отправил доклад в Москву, и одного горожанина было приказано сжечь, а второго, отрекшегося от ереси, заключить в монастырь на покаяние. Вся жестокость законов 1684 года видна в деле, датирующемся концом того же 1684 года, когда за принадлежность к расколу женщину сослали на Кольский полуостров. Среди обвинений в ее адрес был отказ посещать православные службы, богохульство, оскорбление священников и религиозных предметов. Женщину пытали: двадцать пять ударов и три встряски, но она не отреклась. Ее приговорили к сожжению перед людьми, «чтоб иным не повадно было таких неистовых богохулных речей говорить»[937].

Другое дело началось как расследование измены: 19 сентября 1687 года донской казак Кузьма Козой подвергся допросу с пыткой перед князем В.В. Голицыным и другими высокопоставленными боярами, но показания быстро выявили, что Козой – старовер. Под пыткой битьем, встрясками и огнем он выдал других раскольников, а также своих учителей. 25 сентября, почти умирая от пыток, он отрекся от своих заблуждений и попросил исповедаться перед смертью. Но 30 сентября допрос продолжился, хотя на этот раз пытка не отмечена в источниках. Это дело привело к розыску новых обвиненных в расколе, в том числе бывшего атамана донских казаков и еще пятерых человек. Все они были допрошены с пыткой и в мае казнены в Москве[938].

Преследование религиозных отступников показывает, что Церковь и государство предпочитали сохранять жизнь обвиненных. В 1689 году глава Пскова получил из Москвы приказ не пытать подсудимого, «буде он подлинно от расколу возвратился»[939]. Раскаяние, прощение и возвращение в свой круг – вот чего желала Церковь. Но упорствующих еретиков ожидала смертная казнь, и в нее вкладывали особый смысл.