Политические казни

Когда Романовы пришли к власти в 1613 году, между группировками бояр на несколько десятилетий установился мир, чему, несомненно, были рады родовитые семейства, еще помнившие опричнину и Смутное время. Пол Бушкович отмечал, что за все время правления Алексея Михайловича не казнили ни одного боярина, а Роберт Крамми насчитал всего пять боярских казней за весь XVII век[898]. Эти единичные казни были произведены по обвинению в измене, и по ним хорошо видно расхождение между установленным протоколом и насилием по произволу, не столь явное в расследовании ересей, колдовства и бунтов. Напряженная открытая борьба между придворными боярами то приводила к законному следствию, то переходила в кровопролитие.

Казнь воеводы Михаила Борисовича Шеина в 1634 году осталась единственной казнью боярина в первой половине XVII века, и ее нельзя полностью объяснить борьбой боярских партий, хотя некоторые ученые придерживаются такого мнения. Другие утверждают, что Шеин, капитулировавший с войском перед польским королем во время катастрофической смоленской кампании 1632–1634 годов, послужил козлом отпущения после унизительного поражения[899]. Отпущенный королем с честью и с большей частью войска в феврале 1634 года, Шеин был встречен в Москве как предатель и подвергнут боярскому суду. 18 мая 1634 года Шеин, второй воевода Артемий Васильевич Измайлов и сын Измайлова Василий были приговорены к смерти и конфискации имущества, а еще несколько человек получили не столь суровые приговоры. Протоколы суда не сохранились, но длинный вердикт и порядок казни выглядят вполне традиционно.

28 мая в Приказе сыскных дел осужденным зачитали сокращенный приговор, затем их отвезли на Красную площадь в сопровождении двух думных людей и двух дьяков; исповедники не упоминаются. «На пожаре», месте, которое иногда упоминается в описаниях казней на Красной площади, дьяк вслух зачитал очень длинный обвинительный акт, затем приговоренным отрубили головы. Что сделали с телами, нигде не указано. Немецкий ученый А. Олеарий, пребывавший в России с августа по декабрь 1634 года, утверждает, что казненных обманули: им дали понять, что в последний момент их помилуют, однако никакой милости не последовало. Тот же Олеарий описал, как сына Шеина, приговоренного к ссылке, засекли кнутом[900].

В то же время удар, нанесенный этими казнями соответствующей боярской партии, был смягчен проявлениями милости. Младшие воеводы Смоленской кампании были прощены: князю Семену Прозоровскому и Ивану Михайловичу Шеину сообщили, что они заслуживают смерти, но благодаря заступничеству родственников царя их прощают и приговаривают всего лишь к ссылке и конфискации земель. Князя Михаила Белосельского тоже простили, потому что во время кампании он страдал от болезней. Его приговорили только к ссылке и конфискации, но в конце концов оставили дома под арестом, поскольку он по-прежнему болел и был уже при смерти. Еще четырех человек сослали, двух посадили под стражу и двух дьяков отпустили. Иван Михайлович Шеин умер по дороге в ссылку, а к сентябрю сосланные Прозоровский и Тимофей Измайлов получили помилование и дозволение вернуться. Подобное сочетание тщательно вымеренного насилия и великодушия характерно для политической борьбы бояр начиная с XVI века[901].

Эти казни были проведены скромно и без сценических эффектов, возможно, из уважения к высокому статусу осужденных или же потому, что придворная политика считалась делом семейным. В их проведении за основу были взяты опорные элементы ритуала казни за уголовные преступления. Собравшаяся толпа и чтение приговора легитимизировали казнь, но мы не встречаем указаний на то, что приговоренные получили церковное утешение. Позднее казни бояр в подобных обстоятельствах проходили так же скромно. Когда в начале 1670-х годов вокруг второй жены Алексея Михайловича Натальи Нарышкиной укрепился род Матвеевых, начались споры о престолонаследии. Наследник Алексея Михайловича Федор, правивший с 1676 по 1682 год, был человеком слабого здоровья. За ним в очереди к трону стояли еще два потенциальных наследника, в то время еще совсем дети – Иван, сын Алексея Михайловича от первой жены Марии Милославской, и Петр, сын Нарышкиной. Когда Федор Алексеевич скончался, соперничество Милославских и Нарышкиных вылилось в восстание стрельцов (о нем речь пойдет в главах 16 и 17) и смертельную вражду между боярами.

В мае 1682 года верх одержали Милославские, хотя формально Иван и Петр делили трон под опекой своей старшей сестры царевны Софьи Алексеевны, дочери Алексея Михайловича от первого брака. Летом 1682 года князь Иван Андреевич Хованский, глава московских стрельцов, поссорился с кругом Милославских. Не он возглавлял Стрелецкий приказ во время майского восстания, но он захватил власть сразу после волнений и закрепил ее за собой. В летние месяцы стрельцы полностью контролировали город, так что, когда в августе царский двор отправился в ежегодное паломничество в Троице-Сергиев монастырь, все решили остаться за его крепкими стенами. Открытый конфликт между Милославскими и Хованскими разразился 17 сентября, когда Хованского и его сына Алексея обвинили в измене. Сторонник Милославских Сильвестр Медведев пишет, что Хованский был бесстыдным человеком, симпатизировал раскольникам, и даже намекает, что князь пытался подстроить гибель Софьи; официальный вердикт обвинил Хованского во взяточничестве, неподчинении и измене. Но ученые согласны в том, что обвинения были вымышлены, а казнь была очередным шагом Милославских к укреплению своей власти[902].

По всей видимости, Хованских осудили на закрытом боярском суде, а законные процедуры оформили задним числом. Правительница Софья вызвала Хованского с сыном в Троице-Сергиев монастырь под предлогом грядущего дипломатического приема. Ее войска захватили Хованских на пути в монастырь. Один источник сообщает, что Хованский взял с собой семьдесят человек; по данным датского дипломата фон Горна – сто пятьдесят, а Софья отправила против него четыре тысячи. Отца и сына связали, посадили на лошадь и привезли в монастырь. В документах Разрядного приказа говорится, что Хованских приговорили к смерти после должным образом проведенного разбирательства, при явных против них уликах, и даже есть традиционная формула «цари указали и бояре приговорили» (в данном случае дополнительно названа и правительница Софья), но нет данных о проведенном следствии и судебном рассмотрении, «без всякого розыска, как бы надлежало», как писал спустя несколько десятилетий настроенный в пользу Нарышкиных Андрей Матвеев. В доказательство был приложен анонимный донос от 2 сентября, утверждавший, что Хованские плели заговор против царей. Хованским не дали возможности пройти устный допрос и даже допрос под пыткой, тем более не разрешили очную ставку с обвинителями, хотя князь Иван настаивал на ней даже во время чтения смертного приговора[903].

В этом случае отступления от процедуры особенно заметны, потому что разбирательство проводилось в необычном месте. Когда арестованных привезли к монастырю, начальник караула князь Михаил Иванович Лыков выполнил приказ остановиться перед воротами. Бояре вышли за стены и расселись на скамьях, чтобы выслушать уже вынесенный приговор. Хованским не разрешили войти в монастырь, увидеть судью или встретиться с царями-соправителями и с правительницей-царевной. Думный дьяк Федор Шакловитый сразу же зачитал приговор: обезглавить за измену. Что и было исполнено немедленно, в стороне от «большой московской дороги». Сильвестр Медведев, желавший преподнести эту казнь как законную и проведенную по всем правилам, писал, что при чтении приговора и на казни присутствовало много бояр и собралась толпа[904]. На самом деле Милославские все сделали как можно тише, вероятно, чтобы не возмутить сторонников Хованских.

Примерно так же и с теми же целями казнили в 1689 году самого Шакловитого. Политический расклад изменился, Нарышкины взяли верх над Софьей и Милославскими. Летом 1689 года Петр был в выигрышном положении. Он превратил свои детские потешные полки в независимое войско, а в январе 1689 года его женили, чтобы продемонстрировать зрелость юноши и, соответственно, поднять вопрос о престолонаследии. В то же время провальная крымская кампания лишила Софью и В.В. Голицына поддержки в обществе, а планы царевны короноваться самой вызвали в нем беспокойство. В конце лета 1689 года Софья попыталась поднять московских стрельцов против Петра, и он скрылся в Троице-Сергиевом монастыре. Оттуда он обратился к московской знати. В течение нескольких недель царила напряженная обстановка, и постепенно царевна утратила почти всех сторонников: один за другим бояре сбегали из Москвы и переходили на сторону Петра. Наконец от Софьи отвернулись стрельцы, что позволило избежать массового кровопролития[905].

Вытеснив сестру, Петр не оспаривал царский титул своего сводного брата и соправителя Ивана, по матери Милославского. Но он уничтожил сторонников Софьи. Князя В.В. Голицына арестовали и отравили вместе с семьей в ссылку, возложив на него вину за провал крымской кампании и обвинив в том, что он правил вместе с Софьей в обход царей. Однако обвинения в измене не последовало, вероятно, благодаря вмешательству его родственника, близкого Петру князя Бориса Голицына. Другие сторонники В.В. Голицына также были сосланы, а сводную сестру Петр заключил в монастырь до конца ее дней[906]. Не сохранилось судных списков для этих приговоров, поэтому они больше напоминают опалу, в которую попадали бояре XVI века; источником осуждения были бояре, коллективно действовавшие от имени суверена.

Вину за несостоявшееся восстание возложили на главу Стрелецкого приказа Ф.Л. Шакловитого. Его обвинили в том, что он замышлял убить Петра и его мать, чтобы возвести на царство Софью; Пол Бушкович считает его «козлом отпущения за Софью и Голицына». 7 сентября Шакловитого и двух его приспешников допросили и пытали в Троице-Сергиевом монастыре, а 11 сентября всех троих обезглавили около монастыря. Кара постигла и многих их сторонников: спустя месяц к смерти приговорили Сильвестра Медведева – за советы Шакловитому и за планы коронации царевны, но казнь отложили до февраля 1691 года, когда его подвергли церковному суду за ересь и колдовство. Вместе с Шакловитым собирались казнить еще четырех стрельцов, но их простили на плахе, заменив приговор на кнут и вечную ссылку в Сибирь (а трем из них, кроме того, вырезали языки). Еще около сорока стрельцов и монастырских слуг, связанных с Медведевым, были сосланы и биты кнутом или батогами[907].

Материалы дела Шакловитого опубликованы в четырех увесистых томах, но в них мы находим протоколы допросов и приговоры, описания казни там нет. Пропуск заполняют свидетельства очевидцев. Андрей Матвеев сообщает, что Шакловитого казнили около монастыря на площади, что смотрит на большую московскую дорогу. Перед смертью Шакловитый не произнес ни слова, пока думный дьяк под наблюдением боярина зачитывал вердикт. За ними собралась толпа, и другой приговоренный, как мы уже указывали, каялся, заливаясь слезами[908].

Возможно, высокое общественное положение жертв 1634, 1682 и 1689 годов удержало правительство от организации громких публичных казней. Всех казнили почти немедленно после вынесения приговора. В случае с Хованскими сымитировали должную процедуру, а дела Шеина и Шакловитого были завершены после быстрого допроса и скорого приговора. Вероятно, московские правители не были уверены в реакции общества и стремились сохранить видимость стабильности, поэтому не имело смысла усиливать театрализацию этих казней. Такова была моральная экономика придворной политики: конфликт прятали за фасадом стабильности[909]. Когда же речь шла о каре за угрозу духовной жизни государства и общества, которую представляли собой еретики, повстанцы и колдуны, сознательно выбиралась совсем другая стратегия – публичность наказания.