Размышления о пытке

Московское законодательство, как и правовые нормы других стран Европы раннего Нового времени, стремилось предотвратить злоупотребления. Но, по сухому замечанию Э. Питерс, «четко направленная, ограниченная и регулируемая строгими правилами закона и правовой теории, пытка быстро огрубела в мире правоприменения и закостенелых работников судебной системы»[421]. Греческие и римские юристы отвергали пытку на том основании, что боль вынудит даже невиновного человека признаться в чем угодно. Эта критика отозвалась в реформах эпохи Средневековья и раннего Нового времени. Европейские критики XVI–XVII веков утверждали, что человек сможет вынести такую боль только в силу происков дьявола[422]. И тогда, и сегодня защита пытки строится на двух основаниях. Одно сопоставляет суровость пытки с ужасом преступления и утверждает, что пытка защищает общество от зла. Второе ставит пытку в один ряд с другими практиками данной культуры, касающимися боли. Л. Силверман связывает французскую пытку в раннее Новое время с разными смыслами, которые имела боль в западном христианстве: боль как подражание мукам Христа облагораживала, и Господь защитит невинных. И в то же время христианство учило, что боль свойственна человеческой жизни как следствие первородного греха и что в судебном контексте боль можно использовать, чтобы преодолеть тщеславие и своенравие и вытянуть из человека правду. Правда воспринималась как нечто воплощенное, физически сидящее внутри человека, и извлечь это нечто наружу можно было с помощью боли. Андрей Берелович утверждает, что московские судьи прибегали к пытке, даже когда у них были многочисленные свидетельства вины, в силу иррациональной веры в духовное превосходство мучений над простыми человеческими показаниями[423].

Жители Московского государства не записывали свои рассуждения о том, для чего они используют санкционированную государством боль, но само применение мучений показывает, что они верили в истинность показаний, данных под пыткой. Стоит ли и нам в это верить? Приведенные выше дела записаны столь коротко и равнодушно, что читатель может поверить в то, что под пыткой люди говорили правду. Может быть, это верно для людей, которые даже под пыткой не желали себя обвинить, и наоборот, для закоренелых негодяев, которые в самом деле совершали преступления, в которых сознавались на дыбе. Но остальных процесс пытки мог сломить, и обвиняемые оговаривали все новые и новые жертвы. Истоком злоупотреблений было отсутствие разработанной процедуры пытки и определения того, что значит пытать «накрепко». В Москве не составили систематического пособия по пытке, подобного «Каролине», и даже в Европе такие учебники не были всеобъемлющими. Снова обратимся к Питерсу: судебные чиновники «не всегда имели систематическое образование, и вряд ли сдержанные ученые мнения и академические трактаты когда бы то ни было сильно влияли на них, разве что для магистратов и палачей они были судебным идеалом»[424]. Нехватка регулирования в законодательстве открывала широкие возможности: местные служители могли пытать безо всякой системы, а в худшем случае – безгранично.

В конце концов, вопрос о том, почему суды прибегали к столь травматичному и насильственному методу допроса, возвращает нас к московской идеологии. Описанный здесь мир пытки – это ужасная обратная сторона образа царя как благочестивого и милостивого монарха, именно эта сторона обязывает суверена применять насилие против злодеев. Действуя от лица царя, судьи защищали простого человека от преступлений, охраняли духовную чистоту царства, пытая отвратительных еретиков и колдунов, заключивших союз со злыми духами. Сила принуждения доходила до крайностей кровопролития, если это было нужно, чтобы защитить царство от измены и ереси. Следует считать, что судьи и палачи верили, что данные под пыткой показания истинны, что совершаемые ими процедуры приносили справедливость и защищали невинного и что эти грубые насильственные меры были необходимы. По сути, судебная пытка охраняла московскую «священную общность» и утверждала справедливость царственного насилия[425].