Практика правоприменения в Арзамасе. Независимое суждение

Как показывают некоторые из рассмотренных случаев, пытка помогала судьям решать дела на месте, не обращаясь к высшим инстанциям. Они применяли для этого обычные телесные наказания. Так, в деле, начатом 7 октября 1719 года, арзамасский ландрат Степан Афанасьевич Нестеров слушал вопрос о краже («татьбе»): одного крестьянина поймали с ворованным кафтаном и женской шубой. На допросе он показал, что, возвращаясь домой из торговой поездки, остановился в кабаке и напился там пьян. В таком состоянии он и украл в соседней деревне кафтан и шубу. В соответствии со статьей Соборного уложения о пытке преступников, пойманных с поличным, Нестеров 9 октября велел его пытать, причем дано ему было 30 ударов кнутом. Тут он подтвердил и свое признание, и отсутствие у него сообщников и преступного прошлого. Дело тянулось до 5 августа 1720 года, когда судьей уже был Я.Г. Чертков. Ему представили выписки и из Уложения, и из Новоуказных статей 1669 года о первой краже, наказания по которым несколько различались (см. приложение). Затем Чертков составил свой собственный вариант наказания, отказавшись от членовредительства, тюремного заключения, ссылки и назначения компенсации, требуемых Уложением. Вместо этого он приговорил обвиняемого к битью кнутом, «водя по торгом нещадно, чтоб на то смотря, другим неповадно так было воровать», и отпустить «дав ему по указу [то есть Уложению] письмо». Свое решение он обосновал указанием на признание обвиняемого в расспросе и на пытке, а также тем фактом, что за десять месяцев его тюремного заключения против него не было выдвинуто новых обвинений. Вердикт Черткова соответствует духу, но отнюдь не букве закона[729].

Демонстрируя такую же независимость мысли, в феврале 1716 года Матвей Лукьянович Ермолов, шацкий ландрат, решил дело о конской краже. Двое бандитов напали на человека, поехавшего на лошади на реку за водой, и лошадь отняли. Потерпевший прибежал в свое село, поднял тревогу, и крестьяне, собравшись, догнали и схватили похитителей, а затем вместе с лошадью привели в Шацк. Руководствуясь соответствующей выпиской из Уложения, Ермолов распорядился провести допрос (на котором один из приводных людей сознался в грабеже) и пытку, на которой тот не изменил своих показаний. Поэтому, после того как он отсидел в тюрьме требуемый Уложением срок, чтобы против него могли быть выдвинуты другие обвинения, Ермолов приговорил его к битью кнутом за первую кражу, следуя Уложению, но без применения требований о членовредительстве, тюремному заключению и ссылке. В 1727 году арзамасские судьи снова применили закон по-своему. 20 февраля 1727 года крестьянина Федора Степанова привел в Арзамас другой крестьянин того же землевладельца, потому что тот вернулся из Москвы, куда ездил по найму отвозить хлеб, и привез мертвое тело своего спутника. Сначала он утверждал, что на дороге тот был убит неведомыми воровскими людьми, но затем на допросе признался, что сам убил его в пьяной драке из-за денег. Сделав выписки из Соборного уложения, майор и асессор Засецкий подверг Степанова трем пыткам, на которых он уже не менял показаний. 24 марта Засецкий постановил «за неумышленное смертное убийство» обвиняемому «наказание кнутом учинить» «при народном собрании публично… чтоб смотря на то другим того чинить было неповадно». Асессор обосновывал приговор указанием на расспрос, три пытки, Уложение и Новоуказные статьи. После наказания Степанов был отпущен на поруки, что соответствовало последнему кодексу. На деле стоят разом подписи судьи, секретаря Ивана Карпова и подканцеляриста Степана Савастьянова[730]. Для подобных местных преступников довольно было и простого битья кнутом.

В деле о побеге из тюрьмы 1729 года мы сталкиваемся с редким случаем использования в судебном приговоре батогов. Колодник, содержавшийся в тюрьме нижегородского Дудина монастыря, извещал на 18 человек-сидельцев, что они замыслили побег. Их допросили, и они признали, что хотели бежать «напролом», то есть напав на сторожей, когда их выпустят за водой «или с парашею». Возможно, из-за того, что они все-таки не совершили побега, было приказано «учинить им на публичном месте наказание – вместо кнута батоги бить нещадно, чтоб на то смотря, другим чинить было неповадно». В других случаях регулярно применялся кнут, часто «нещадно». Так, в деле 1719 года Чертков приговорил человека к битью кнутом, «водя по торгом нещадно», вердикт, обычный в московский период, но редкий в петровское время[731].

Инструкции воеводам 1719 и 1721 годов требовали, чтобы все смертные дела отсылались «к своему надлежащему надворному суду» (то есть в следующую инстанцию; см. приложение), но в Арзамасе эти распоряжения поначалу не действовали. Там судьи уверенно применяли и приводили в действие нормы законов в духе судебной автономии. Судья Я.Г. Чертков, в частности, вынес особенно много приговоров в 1719–1722 годах. В одном деле он вынес приговоры, ранжированные в соответствии с тяжестью преступления. В мае 1717 года на поле недалеко от Арзамаса было найдено тело «девки», которая оказалась беглой дворовой Стефанидой. В начале июня ландрат Чертков допросил извозчика Леонтия и посадскую женщину Федору по обвинению в том, что они заманили девушку для занятий проституцией. Федора энергично опровергала эту напраслину и признавалась только в том, что наняла извозчика, чтобы отвез Стефаниду в деревню к родным. Леонтий же сознался, что взял деньги за извоз, но, будучи пьян и «убоясь, хто бы-де ево… с тою девкою не поимал, ухватя за горло, удавил ее до смерти», а труп выбросил на поле. Его показания освободили Федору от обвинения в сводничестве. Услышав это признание, Чертков распорядился Леонтия «роспрашивать накрепко и пытать». На трех пытках в 53, 27 и 32 удара кнутом, проходивших между июнем 1717 и сентябрем 1719 года, извозчик говорил «те ж речи». Таким образом, Чертков мог считать дело против Федоры закрытым. Он приказал подготовить выписки об убийстве из Уложения и в феврале 1721 года вынес окончательный вердикт: в нем излагается ход розыскного процесса (допрос и три пытки), приводятся ссылки на релевантные нормы законов (Уложение, гл. 21, ст. 72), оправдана Федора, а Леонтий приговорен к смерти через повешение[732]. Ссылка как наказание за убийство действительно не подходила; но Чертков не стал списываться с инстанциями по поводу своего приговора.

Одно дело 1720 года также демонстрирует существование на местном уровне автономии. В сентябре 1718 года дворянка объявила о том, что ее свекор был обнаружен мертвым после того, как посещал семью, с которой у него «были многие соседские деревенские ссоры». Она обвинила крестьянина Опарина и «пришлого человека», принадлежащих этой семье. Арзамасский ландрат Нестеров начал расследование, в ходе которого Опарин показал, что двое крестьян подговорили его принять участие в убийстве. Нестеров велел привести их и пытать, но они упорно все отрицали; в итоге Опарину пришлось признаться, что он их оговорил и совершил убийство один. К этому времени в должность уже вступил следующий судья – Чертков. Он распорядился пытать Опарина еще три раза, чтобы проверить его отказ от первоначальных показаний. После этого он вынес решение. «Слушав сего разыскного подлинного дела и выписки [из законов]», Чертков приговорил Опарина к повешению за преднамеренное убийство дворянина; остальных обвиняемых он отпустил на поруки, так как показания Опарина их оправдали. Чертков ссылался на релевантное законодательство, включая нормы Соборного уложения об убийстве, отказе от показаний на пытке и о затягивании судебного процесса (гл. 21, ст. 72, 100 и 30). Приговор завершается приказом продолжить расследование относительно других замешанных в деле лиц. После того как приговор был прочтен вслух, Опарин был казнен «того ж часа», а на виселице был повешен текст о его преступлении «во объявление всенародное»[733]. Мы вновь видим, что дело было проведено профессионально, но только без сообщения вышестоящей инстанции.

Когда арзамасские судьи обращались к вышестоящим судам, это происходило по разным причинам (в 1719 и 1724 годах, когда потребовалась консультация Воронежского надворного суда Нижегородской губернской канцелярии). Но лишь в 1728 году мы встречаем сообщение смертного приговора высшей инстанции – по делу, начатому в 1724 году. Один драгун был приговорен к отсечению головы за умышленное убийство, а поскольку дело было окончено уже после издания новой инструкции воеводам, которая подтверждала необходимость отправлять наверх смертные приговоры, то его послали для проверки в Нижегородский надворный суд. Но принятого там решения в бумагах уже нет[734].

В делах о преступлениях, не относившихся к категории наиболее тяжких, но за которые полагалась смертная казнь, арзамасские судьи определяли такое наказание, которое подходило к преступлению. По большей части это было повешение, как, например, в деле об убийстве, совершенном во время кражи, и в трех постановлениях об умышленных убийствах. Встречаются и особо свирепые способы умерщвления (отсечение головы, закапывание заживо), но они восходят к практике предшествовавшего периода. Ход одного дела, начатого в 1715 году, показывает, как Надворный суд боролся со стереотипами вынесения приговоров. В Елатьме крестьянину Денису Дементьеву было предъявлено обвинение в бегстве и по меньшей мере четырех разбоях и пяти кражах. Это дело сочли настолько серьезным, что его направили на допрос в Тамбов в губернскую канцелярию. Там его подвергли пытке, первой в течение его процесса, и он признался и в разбое, и в кражах. К февралю 1720 года застаем его уже переведенным в Воронежский надворный суд. Дело двигалось не споро. 14 ноября 1721 года Дементьева пытали – он повторил прежние показания. 18 декабря состоялась вторая воронежская пытка, а в апреле он подал челобитную, где жаловался, что «от прежних нестерпимых пыток весьма от скорби лежу болен и помираю голодною смертью», а пыток этих в любом случае уже было три. В деле были собраны выписки из Соборного уложения о казни за три кражи и из указа 1721 года, по которому за три кражи только вырезали ноздри и отправляли на галеры, но за три разбоя – казнили (см. приложение). В деле сохранился только черновик приговора; писец написал, а затем вычеркнул битье кнутом, вырезание ноздрей и ссылку; оставив приговор, согласно которому Дементьев должен был быть казнен отсечением головы, что соответствовало Уложению 1649 года и указу 1721 года[735].

В деле 1738 года мы сталкиваемся с использованием судебного прецедента. Воеводской канцелярией Устюжны Железнопольской было решено дело молодого крестьянина, пытавшегося уклониться от рекрутского набора. Он выхватил нож и зарезал сборщика рекрутов. Канцеляристы проявили достаточные познания, приведя нормы Уложения о неумышленном убийстве в сопоставлении с более новыми законоположениями о сопротивлении при наборе рекрут. Соответствующие указы, в основном посвященные бегству и нанесению себе увечий, предполагали наказания от проведения сквозь строй, битья кнутом и ссылки до повешения, в зависимости от обстоятельств. Судья, взвесив все альтернативы, выбрал смертную казнь, поскольку обвиняемый убил, сопротивляясь силой. Приговор был утвержден новгородским губернатором и приведен в исполнение в Устюжне[736].

В отличие от московского периода, «помилование» в изученных нами арзамасских делах встречается достаточно редко. Может быть, дело в сохранности источников, а может – в личных склонностях судей Черткова, Челищева и других. В то же время помилование не исчезло вовсе из российского правосудия. Российские правители XVIII века продолжали играть роль милостивых патерналистских самодержцев вне судебных инстанций, жалуя земли, почести, медали и титулы. Петр Великий, к примеру, театрально обставил объявление «прощения» беглым солдатам и «всякого чина служилым людям», если они вернулись на службу: тогда им обещано освобождение от всякого наказания; он щедро обещал милость тем, кто донесет о политическом преступлении[737]. Подобно своим предшественникам, Петр и последовавшие за ним императрицы охотно объявляли амнистии по таким случаям, как, например, военные победы, выздоровление Петра, восшествие на престол Екатерины I. Последняя обещала прощение добровольно сознавшимся фальшивомонетчикам. Петр I даже распорядился в августе 1720 года сделать перед Сенатской канцелярией специальное место для объявления прощений преступникам[738]. Арзамасские судьи примерно с 1714 и до 1720-х годов, естественно, избегали таких пышных деклараций, когда штамповали аккуратные дела в тетрадях с нумерованными вопросными пунктами, приводили обширные выдержки из законов и подробные приговоры, в которых излагалась вся судебная процедура и юридическое обоснование решений. Они ухитрялись удерживаться на тонкой грани (вообще характерной, как уже упоминалось, для российского судопроизводства раннего Нового времени) компромисса между формальным и личным во имя правосудия, отвечающего и требованиям закона, и нуждам населения.

Тенденция избрания ссылки вместо казни по уголовным делам в эти годы в Арзамасе проявлялась мало. Большинство обвиненных в убийствах подвергались битью кнутом. Преднамеренное убийство без дальних слов каралось смертью с соблюдением минимальных церемоний. При неумышленном убийстве допускались мировые соглашения. Реформы XVIII века улучшили систему ведения и хранения протоколов и, по-видимому (судя по работе арзамасского суда), побудили судей больше следовать закону в определении наказаний и помилований, но не уменьшили неформальной составляющей российской правовой культуры. Судьи допускали мировые и смягчали приговоры, следуя собственным представлениям. Но, как отмечалось выше в главе 8, в последующее время правительственная политика подорвала эти добрые начала и нарушила баланс в традиционном смешении формальных и неформальных элементов судопроизводства. России еще предстояло дожить до реформ Екатерины II, c принесенными ими улучшениями, и реформ 1860-х годов, с их решительным шагом к созданию более функциональной судебной системы, лишь предвосхищенной петровскими судьями.