Практика правоприменения в Арзамасе: пытка и наказание

Применение пытки в петровское время соответствовало практике московского периода: судьи оправдывали тех, кто перенес несколько пыточных заходов; следовали правилам о правдоподобном основании; адресатом пытки назначали основного подозреваемого, а не широкий их круг; пытки повторялись через короткие интервалы в несколько недель или до месяца, а в некоторых случаях ответчику давали и больше времени на восстановление. Они пытали женщин наравне с мужчинами; пытку применяли при расследовании убийств и лишь при самых тяжких случаях воровства. Хотя внешняя форма не изменилась, складывается впечатление, что осуществлялся более пристальный контроль над применением пытки, чем в допетровской России[721].

Существенно изменилось оформление бумаг. Судьи более последовательно включали в протокол цитаты из Соборного уложения, обосновывавшие применение пытки, прежде чем приступить к ней. В одном деле 1719 года, например, судья приказал своим помощникам «о розыску в застенке выписать из указу». В петровское время также более систематическим стал учет количества ударов, что в московский период делалось редко и в основном только в делах о наиболее тяжких преступлениях[722]. К середине 1720-х годов фиксируются и имена судейских чиновников или иных лиц, наблюдавших за пыткой. Когда дело доходило до третьей пытки, чаще, чем раньше, использовался огонь (в Московском царстве пытка огнем встречалась главным образом в делах о наиболее тяжких преступлениях (см. главу 6). Но до третьей пытки у петровских судей дело доходило редко.

Судья Яков Гаврилович Чертков, например, однажды в Арзамасе в 1719 году сумел быстро решить дело, обойдясь только одним пыточным заходом. Это было сексуальное преступление, к которому отнеслись так же серьезно, как к уголовному. В июле 1719 года Василий Михайлов, крепостной «человек» подполковника князя Василия Ивановича Гагарина, привел в Арзамас столяра Петра Иевлева, который жил в доме князя для участия в церковном строении. Иевлев сознался, что был беглым кабальным холопом и что, работая у Гагарина, «осквернил блудом» «содомским грехом» трех мальчиков в возрасте пяти и шести лет и двух девочек. Он написал своему господину повинное письмо, благодаря которому его и привели в суд. В допросе перед стольником Иваном Лаврентьевичем Симанским «с товарищи» столяр подтвердил свое признание; кроме того, он признался в растлении еще семи мальчиков в трех домах, где он нанимался учить грамоте. Он особо отрицал, что руководствовался в своих поступках ересью. До 20 сентября Симанский обратился за руководством к нижегородскому губернатору, подчеркнув отрицание подсудимым ереси. Ответ в деле не сохранился; оно возобновляется в июле 1720 года, когда судья-стольник Я.Г. Чертков приказал перейти к пытке. Для начала он велел выписать из Уложения обоснование пытки для признавшихся в преступлении и для крестьян, приведенных своими господами. Затем он распорядился дать Иевлеву сравнительно много (50) ударов кнутом. Столяр подтвердил свои прежние показания и добавил, что в юности, будучи в Москве, изнасиловал многих женщин, спаивая их допьяна. Чертков распорядился сделать новые выписки из законов, и его канцелярист нашел единственное место в Соборном уложении, где речь шла о сексуальных преступлениях (где наказанием служило битье кнутом). Он нашел бы больше материала в Артикуле воинском или – о содомии – в каноническом праве, но их он не цитирует. Полагаясь на собственные ощущения, Чертков 11 августа приговорил обвиняемого к нещадному битью кнутом на козле публично перед жителями Арзамаса, «дабы впредь такова скверного блудного воровства и побегу чинить было неповадно»[723].

Во впечатляющем деле об убийстве Черткову тоже не понадобилось пытать трижды, он добился признания раньше. Дело об Андрее и Татьяне, любовниках, обвиненных в убийстве ее мужа, началось с расспроса, в котором Андрей повинился, но Татьяна отрицала всякую причастность. Однако первая же пытка мужчины открыла все неприглядные подробности. Любовники напали на мужа, когда он, пьяный, спал; жена уселась ему на грудь, а ее сообщник задушил его поясом, который она ему дала. Под пыткой Андрей также рассказал о других преступниках и их деятельности в округе, о чем Чертков тут же известил соседние власти. После этого любовники были приведены в застенок, но Татьяна продолжала запираться, и тогда Чертков велел пытать их обоих. Андрей повторил свою историю, но объявил свои прежние показания на третьих лиц поклепом. Татьяна же после двадцати ударов кнутом также созналась во всем. Теперь у Черткова больше не было свидетелей, не осталось вовлеченных третьих сторон и не было нужды затягивать процесс. После двух пыточных заходов судья приговорил обоих к смерти; способ казни мужчины не оговорен, но для женщины было предназначено погребение заживо. Он распорядился, чтобы казнь была совершена в Арзамасе «при торгу», а приговор с описанием преступления должен был быть прибит «при оной смертной казни в пристойном месте», чтобы «оной… Татьяны вину ее смертную публично всенародно ведали и чтоб иным женам мужьев своих до смерти давить впредь было неповадно». В приговоре цитируется Соборное уложение: по-видимому, суду не было известно об указе 1689 года об отмене наказания закапыванием или он не счел нужным его исполнять[724].

В другом арзамасском процессе также ограничились двумя пытками и продемонстрировали столь же профессиональное решение дела. 2 сентября 1722 года Петр Кирилов, арзамасский крестьянин, пришел к другому человеку, чтобы получить свой долг, а после этого его нашли зарезанным и ограбленным. Вскоре он умер от ран, но успел рассказать, кто на него напал. Обвиняемый утверждал, что Кирилов сам первый напал и это была самозащита. Стремясь добиться признания и не имея больше свидетелей, судьи распорядились о пытке. 7 сентября под пыткой обвиняемый, получив 15 ударов кнутом, не изменил своих показаний; то же повторилось и 1 ноября, когда ему дали уже 25 ударов. Затем судьи приказали сделать выписки из Уложения и Новоуказных статей о самозащите и ненамеренном убийстве. 21 декабря триумвират из воеводы Челищева, а также майоров и асессоров Кишкина и Засецкого принял версию ответчика, признав убийство непредумышленным, и приговорил его к битью кнутом перед канцелярией. Примечательно, что приговор детально пересказывает показания обвиняемого, дважды подтвержденные им на пытке[725].

Петровские судьи серьезно относились к свидетельствам, полученным на пытке. Время от времени они оправдывали ответчиков, сумевших выдержать ее мучения. В 1722 году Чертков начал разбирательство, продолженное осенью того же года триумвиратом Челищева, Кишкина и Засецкого. Дело началось с челобитья с обвинением новокрещенки Анисьи в отравлении своего мужа. Пытаясь свалить вину на других, на первом расспросе Анисья утверждала, что была подговорена своей теткой и снохой, и первая дала ей мышьяка. В допросе обе женщины энергично отрицали свое участие и вообще применение яда, говоря, что Анисья на них «клеплет». Поскольку в его распоряжении не было медицинского персонала, чтобы определить причину смерти, Чертков решил добиться правды пыткой. По его приказу были сделаны выписки из Соборного уложения, обосновывавшие применение пытки к Анисье, поскольку она была обвинена несколькими людьми. В первый раз, еще в апреле, Анисью в застенке только расспрашивали, и она повторила свою историю. При тех же обстоятельствах ее предполагаемые сообщницы также держались своих первых показаний. Затем 25 мая ответчицу пытали, дав ей 10 ударов кнутом. После этого она отказалась от своих слов и призналась, что ее муж умер своей смертью, а про яд она придумала. Поскольку эти показания противоречили ее прошлым словам, судьи подвергли ее пытке еще два раза по 15 ударов (19 и 28 сентября). Она оба раза подтвердила последнюю версию. В итоге судьи приняли свидетельство этих трех пыток и, по-видимому, согласились с утверждением о естественной смерти человека. Процитировав Уложение, они вынесли решение, что, поскольку обвиняемая выдержала три пытки, не изменив показаний, ее нужно освободить без наказания, как и оклеветанных ею из мести «сообщниц»[726].

В нерешенном деле середины 1720-х годов встречаем образцы новых петровских форм делопроизводства: нумерованные «пункты», новое обращение к верховной власти («Отец Отечества») и протоколирование пыток. Дело касалось ссоры о собственности. В своем челобитье один крестьянин доносил, что люди из его деревни ездили в лес для рубки дров и подверглись там нападению крестьян из соседней деревни, претендовавших на эти же угодья. В схватке один человек был убит. Майоры и асессоры Кишкин и Засецкий приказали привести одного из обвиненных в нападении, Сергея Семенова, который в расспросе признался, что он один, без сообщников, убил, но для самообороны. Стремясь проверить показания и установить наличие сообщников, судья велел его пытать. 17 марта, получив 30 ударов кнутом, Семенов «сказал те ж речи»; 23 марта он был бит 27 раз и повторил все то же. При каждой пытке записывались имена присутствовавших свидетелей: «староста Залесных станов» и старосты «ведомства Приказу большого дворца»[727].

Пытке подвергали и мужчин, и женщин, но очень немногие ответчики были из дворян – только двое во всех изученных нами делах. Эти два дела делятся поровну в ответе на вопрос, могло ли благородное рождение уберечь от пытки. В колоритном деле 1720-х годов Андрей Лопатин был обвинен в убийстве десяти своих крестьян (и мужчин и женщин) и получил смертный приговор без упоминания пытки. Но когда он сказал за собой «слово и дело», чтобы избежать наказания, его подвергли трем пыткам и били кнутом за ложное объявление. С другой стороны, шацкий помещик Афанасий Никифоров избежал не только пытки, но и наказания и был оправдан. Он был мастером манипулировать судом. Обвиненный в убийстве своей дворовой девушки, в апреле 1717 года он был допрошен и заключен в тюрьму, но, как меланхолично отмечено в деле, ему удалось освободиться «ис-под короула, не учиня указу» уже в июле без поручителей. «Чего для» это произошло, следовало допросить подьячего, «у которого дело было». Вероятно, не обошлось без взятки. В январе 1723 года Никифоров был арестован снова, но уже в феврале устроил свое освобождение. Ему удавалось еще двадцать лет уклоняться от правосудия, пока наконец в 1745 году дело не было снова открыто благодаря челобитчикам-крестьянам, возмущенным, что он до сих пор на свободе. Судьи, приняв дело, применили какую-то причудливую логику: было решено, что, хотя ему не выносили приговора за убийство, Никифоров должен получить прощение по амнистиям 1725 и 1726 годов. Оставалось еще несколько обвинений, но и здесь помещик был помилован по причине своего слабого здоровья: оказалось, что он полностью вышел из строя, «руками и ногами не владеет» и «весьма болен». И Никифоров был освобожден по расписке, так и не получив никакого приговора[728].