Практика телесных наказаний, 1649–1698 годы

Поскольку Соборное уложение широко распространилось в печатном виде, судьи и их помощники были лучше, чем раньше, обеспечены правовыми ориентирами; однако при чрезмерной детализации некоторые вопросы остались не освещены. Кроме того, множество указов, рассмотренных здесь благодаря тому, что они доступны в публикациях, совершенно не обязательно получили одинаковое распространение в свое время. Разные приказы выпускали указные грамоты подчиненным им воеводам; даже если тот или иной указ доводился до всех воевод, на местах его вполне могли, переписав в записные книги, просто забыть. Несомненно, в этих архивных фолиантах до сих пор прячутся и указы, еще не обнаруженные историками. Таким образом, то, что выглядит юридическими несоответствиями, было присуще самой природе системы: судьи следовали законам в той мере, в которой они и их дьяки эти законы знали, но их решения неизбежно оказывались различными.

Целый ряд вершеных дел об убийствах 1680-х годов показывает, что судьи и их знатоки права – дьяки и подьячие – принимали во внимание множество разных соображений. Например, судьи Разряда разобрали дело из полка князя Г.Г. Ромодановского. Иноземец на русской службе майор Яган Лоренц Линенбек признался в неумышленном убийстве ножом в ходе ссоры другого иноземца-офицера, своего шурина, в мае 1679 года. В соответствии с законом о непредумышленном убийстве, вместо смертной казни его приговорили к ссылке с семьей «в сибирские городы», и в апреле 1680 года Линенбеки были отправлены на пересылку в Москву. Чтобы избежать ссылки, Линенбек просил крестить его со всей семьей в православие, и белгородский митрополит передал его просьбу патриарху. Очевидно, это было совершено в мае 1680 года, поскольку тогда же царь помиловал Линенбека и восстановил его на прежней службе с предупреждением: «Естьли в какой большой вине объявитца, и ему пощады не будет»[632].

В деле 1684 года об убийстве якутский воевода сначала приговорил человека к казни, но затем его отговорили от такого решения. Генерал и воевода Матвей Осипович Кровков нашел ответчика виновным в убийстве брата, хотя тот дал показания, что защищал себя и мать от нападения погибшего. Воевода первоначально не поверил этой истории и вынес смертный приговор со ссылкой на нормы Уложения и «градских законов» об убийстве брата. Но на месте казни мать обвиняемого била челом о его помиловании, причем подтвердила и версию о самозащите. В результате дальнейшего разбирательства (и, может быть, взятки?) Кровков изменил приговор на битье кнутом и отдачу на поруки. Это наказание соответствует санкциям, установленным за непредумышленное убийство, но тяжелее, чем при самозащите, где вообще не полагалось наказания[633]. Возможно, такое решение отражает оставшиеся у судьи сомнения по поводу версии защиты. Нормы Соборного уложения о непредумышленном убийстве нашли применение в деле от мая 1654 года: во время сбора дворянских сотен на Девичьем поле холоп князя Ивана Ромодановского выстрелил из пищали и случайно убил человека. За это его велели «бить кнутом по торгом нещадно, чтоб на то смотря иным неповадно было так воровать, в сотнях ис пищалей стрелять»[634].

Непреднамеренные убийства иногда случались при обстоятельствах, не предусмотренных законом. В июне 1692 года белозерский воевода Гаврила Аксаков разобрал дело о смерти крестьянки от побоев мужа, после которых она «лежала недели с две и умре». В июле Аксаков вынес приговор: крестьянина бить кнутом и «собрать по нем поручную запись, что ему впредь никаким воровством не воровать и людей до смерти не побивать». По неясным причинам окончилось весьма милостивым приговором и дело о краже 1677 года. Служилый мордвин бил челом на другого мордвина в краже меда (ценного по тем временам товара). Дошло до пытки, и ответчик и его сообщник признались в похищении и в оговоре и были признаны виновными. По законам 1649 и 1669 годов за первую кражу полагалось по меньшей мере членовредительное наказание и битье кнутом, а затем, по Уложению – ссылка и тюремное заключение, а по Новоуказным статьям – отдача на поруки; но в данном случае приговор состоял в битье батогами и «чистой поруке». Мотивы судьи смягчить приговор (может быть, взятка или заступничество общины) не раскрываются, но смягчение было немалым[635].

На протяжении столетия судьи проводили в жизнь нормы законов о неподчинении ратных людей приказам так, как считали нужным. В августе 1661 года смоленский воевода доносил в Москву, что он подверг наказанию восьмерых жильцов (сравнительно высокий московский чин) за бегство со службы: их били батогами и разжаловали служить в детях боярских по тем городам, где числились их отцы. Тяжелее оказалось наказание, наложенное за более серьезное нарушение в июне 1662 года. В длинной отписке воеводы князя Б.А. Репнина о постоянной в то время проблеме бегства ратных людей со службы из Великого Новгорода в леса – от 10 до 20 и больше человек ежедневно – рассказывается между прочим, как солдаты отказались подчиняться сыщикам, посланным собирать их на службу, одного из них «лаяли», а сопровождавших его троих стрельцов били и гонялись за ними «с топоры и с ослопьем». Сыщики не могли никого отыскать, как отмечает боярин, «потому что те беглые солдаты живут по лесом, а норовят тем солдатом они ж сыщики, потому что они одни новгородцы – друзья и хлебояжцы [то есть клиенты]». Тех, кого удалось поймать, воевода велел бить «кнутьем, чтоб на то смотря бегать иным неповадно»[636]. Все эти наказания соответствуют Соборному уложению в том, что касается военной службы, а также последующим указам, усиливавшим телесные наказания в военное время.

Иногда наказания на практике оказывались суровее, чем по закону. В мае 1682 года стрелецкий полковник, притеснявший своих подчиненных (он бил их, брал взятки, вымогал деньги и принуждал работать на себя), был приговорен к лишению чина и должности, конфискации земель, возмещению ущерба стрельцам-челобитчикам и битью батогами. В 1687 году ротмистр рейтарского строя был бит батогами «перед всем полком» за то, что бесчестил своего полковника, а также за «непослушание» и пьянство. Если бы речь шла только о бесчестье, при том что истец и ответчик недалеко отстояли друг от друга по чину, дело должно было ограничиться денежным возмещением, но тут на кону стоял грандиозный проект создания дисциплинированной армии, и оскорбление начальника и неподчинение ему тянуло на телесное наказание[637].

Судьи достаточно свободно применяли ужесточенные санкции Соборного уложения в области судебной и приказной процедуры и защиты достоинства суда. Как и раньше, подьячий, допустивший ошибку в документе, подвергался тяжкому наказанию, часто телесному и зависевшему от его социального положения. Например, в 1663 году губные староста и дьяк из Орла привезли в Москву отписку, дьяк прочел ее вслух перед Разбойным приказом, а в ней оказалась прописка в царском титуле. Губной староста за это попал на неделю в тюрьму, а дьяка, «сняв рубашку», били «батоги нещадно», но все же он избежал кнута. Сочетание тюрьмы для начальника и батогов для дьяка или подьячего применялось в аналогичных случаях в 1666, 1677 и 1685 годах. В 1685 году салтовский приказчик, приславший в Разряд отчетные документы, в которых подписался воеводой и с «вичем», хотя и то и другое было ему не по чину, был только посажен в тюрьму на один день. Даже когда дело доходило до батогов, реальные приговоры были мягче, чем того требовал закон[638].

Более строгие санкции применялись, когда речь шла о государственном достоинстве или доходе. За беспорядки в присутствии царя, в его резиденции и даже на территории Кремля колотили даже людей высокого социального статуса. Например, в январе 1644 года одного стольника били батогами «в одной рубашке» нещадно за то, что он говорил «скверные небылишные позорные слова» про мать и сестер другого стольника, когда царь возвращался из церкви во дворец. Это было очень сурово: даже по Соборному уложению за бесчестье и беспорядки во дворце полагался только штраф. В октябре 1674 года один стряпчий «прошиб» другому стряпчему голову кирпичом на государевом дворе в присутствии царя. За это провинившегося били батогами вместо кнута нещадно и взыскали в пользу потерпевшего бесчестье вчетверо. Уложение между тем требовало только двойного возмещения и шестинедельного тюремного заключения за пролитие крови в царском доме. За попытки обойти государственную винную монополию санкции были ужесточены с битья кнутом по Соборному уложению до повешения по мартовскому закону 1655 года. Шестеро солдат в Смоленске в июле 1655 года пренебрегли этим суровым предупреждением, когда раскрылась их незаконная торговля вином, в чем они и признались на расспросе и после пытки. Заводчика велено было повесить, остальных, а также одного пойманного покупателя – бить кнутом перед приказом и «по торгом»[639].

Иногда здравый смысл подсказывал судьям смягчать приговоры. В конце XVII века доступ в Кремль был ограничен, а за нарушение режима введены драконовские наказания. Например, в марте 1680 года слуга одного дворянина был схвачен, когда проезжал по территории Кремля на лошади; при этом он сопротивлялся аресту и «махался» от стрельцов «плетью и одного стрельца зашиб». В расспросе он сказал, что его хозяин пошел в Кремль через Троицкие ворота пешком, а коня велел ему отвести в конюшни; «поехал дворцом» он «не знаючи», то есть не понимая, что его статус не позволял ему не только ехать верхом, но даже и входить в царскую резиденцию. Разрядные судьи избавили его от кнута, которого он, видимо, по их мнению, заслуживал, но велели бить нещадно батогами, а затем отдать его господину[640].

Знание местных обстоятельств также побуждало к гибкости в определении санкций. Так, в Добром двое детей боярских, Алексей Шахов и Иван Кузнецов, дали 28 июня 1691 года показания перед воеводой Тимофеем Григорьевичем Аргамаковым о принятых ими пришлых людях по подозрению в том, что это беглые крепостные. Шахов отрицал, что приписываемый ему пришлый человек жил у него, но тот сам показал, что Шахов принял его на свою поместную землю, не доложив властям. Кузнецов утверждал, что его «пришлый неявленный человек» – не беглый, а его свойственник, который переселился к нему жить «вовсе». Воевода Аргамаков, ознакомившись с последними распоряжениями о беглых, выписанными для него подьячими, приговорил обоих землевладельцев к битью батогами за то, что держали людей, не объявив о них властям[641].

Суровы были наказания в области морального дисциплинирования. В частности, об азартных играх в Уложении 1649 года говорится только как о стимуле для совершения преступлений: проигрыш в карты и зернь побуждает резать, грабить и срывать шапки. Судьям было велено при разборе таких дел применять уголовное законодательство. Так, к генералу и воеводе М.О. Кровкову в Якутске в 1684 году привели площадного подьячего, обвиненного в игре в зернь, пьянстве и бражничестве и в оплате соответствующих расходов за счет «площадных денег», получаемых им за работу. Привели его двое поручителей, которым пришлось бы отвечать за эти суммы. Подьячий в расспросе сказал, что в дни, о которых шла речь в обвинении (29 и 30 июня), он был так пьян, что не помнит, играл ли в зернь; а «откупных денег не пропивывал и не проигрывал», так как они хранятся в ящике в приказной избе. Кровков велел взыскать деньги с подьячего (таким образом, поручители освобождались от ответственности), а самого его бить батогами вместо кнута – импровизированное наказание за зернь, ведь растрата не была доказана[642].

Как и с азартными играми, законодательство не содержало прямых норм относительно сексуальных вольностей, а только косвенное упоминание в статьях о детоубийстве; на практике судьи применяли в таких случаях телесные наказания. Например, в Якутске в начале августа 1684 года к воеводе Кровкову привели тобольского митрополичьего сына боярского и жену местного подьячего, про которых сказали, что они живут «блудным грехом». Те отрицали, отрицала и еще одна женщина, вовлеченная в историю. Несмотря на это, воевода им не поверил и велел женщин бить батогами, «чтобы впредь иным неповадно было так делать», а про сына боярского «и его непостоянство» – писать к Тобольскому митрополиту, по-видимому, чтобы тот вызвал провинившегося и наставил в нравственной жизни. Всех троих отдали на поруки, «чтоб им впредь не дуровать, за бледнею не ходить». Таким образом, судья вынес более мягкий приговор, чем предусмотренное Соборным уложением битье кнутом за сводничество, а также передал дело церкви, традиционно являвшейся контролирующей инстанцией для преступлений против нравственности[643].

Тяжбы по делам о бесчестье иллюстрируют весь спектр характеристик судебного процесса, которые встречались нам в этой главе: дифференциация санкций по социальному статусу, смягчение реальных приговоров по сравнению с писаной нормой, тяжкие телесные наказания для тех, кто вставал на пути важнейших государственных функций. В стандартной практике большинство процессов о бесчестье либо происходило между одинаковыми по социальному статусу людьми, либо истец бил челом на кого-то, кто стоял ниже него в иерархии, а власть присуждала требуемое законом возмещение. Так, в марте 1683 года один сын боярский заплатил бесчестье другому; в июне 1684 года – солдат солдату. В случаях, когда низший наносил бесчестье человеку, сильно возвышавшемуся над ним на социальной лестнице, и нормы предусматривали телесное наказание, приговоры часто оказывались мягче, чем санкции Уложения. В частности, в феврале 1666 года посадский человек, занимавший в Суздале выборную должность земского старосты, был бит батогами и заключен на неделю в тюрьму за оскорбление воеводы и неподчинение ему. При наказании по закону срок в тюрьме был бы вдвое больше и поработать должен был кнут[644].

Особая разновидность дел о бесчестье заключалась в том, что представители высшего слоя имели право апеллировать прямо к царю, если, по их мнению, он пренебрег их родовой и личной честью при назначении их на службу. Эта практика, получившая название местничества, возникла в первой трети XVI века, когда увеличилась социальная дифференциация в рамках элиты: старые боярские роды, восходившие к XIV веку, разделились к этому времени на множество семейных линий, а многочисленные князья Рюрикова дома, потомки правителей Киевской Руси, в основном из княжеств северо-востока, пополнили московский великокняжеский двор, нарушив сложившуюся иерархию престижа. Анализ соответствующих дел XVI–XVII веков показывает, что, несмотря на местнические споры, государству удавалось достичь своих целей: с одной стороны, практически ни один из тех, кто бил челом о «месте» против другой семьи, не выиграл своего дела, что способствовало поддержанию социального статус-кво. С другой стороны, крайне малое количество дел закончилось успешно. Цари из династии Романовых так манипулировали системой, чтобы не нарушался ход военных кампаний: они постоянно объявляли, что назначения будут производиться «без мест»; отвергали местнические челобитья как безосновательные, отменяли назначение обеих сторон или обещали рассмотреть вопрос в будущем. Такие стратегии также позволяли местникам сохранить лицо. В противном случае, если те упорно отстаивали свой статус, их постигало суровое наказание, часто включавшее символические элементы[645].

Местничество приводило к тому, что высшие служилые люди вступали в конфронтацию с самим царем, который крайне отрицательно воспринимал отказы своих бюрократов от назначений. Предстоящие службы объявлялись им на аудиенциях; в некоторых случаях их статусные претензии приводили Алексея Михайловича в такой гнев, что он лично накладывал на них жестокие санкции за неподчинение. Источники часто изображают это очень наглядно: царь «кручинился» (серчал) на служилого человека. Например, в 1655 году князь Никита Львов так «государя на гнев привел», бив челом о месте, хотя поход был объявлен без мест, что царь обозвал его просьбу «безумной», а поведение – «страдничьей виной» и приговорил было его к конфискации земель и к ссылке (очевидно, с потерей придворного чина и переводом в простые дети боярские). Затем царь все-таки смилостивился, как обычно и случалось в случае гнева на приближенных, но за вину велел бить Львова кнутом перед Разрядным шатром, чтобы его товарищи могли это видеть, – и это было крайне унизительное телесное наказание. В том же 1655 году, в июне, голову свияжских мурз и татар Михаила Наумова за отказ от назначения велено было бить батогами; но тот, выслушав приговор, все равно не принял назначения, причем «с невежеством», заявив, что «хоть-де государь велит ему голову отсечь, а со князем Юрьем Борятинским ему в посылке не бывать». Этим Наумов так разгневал царя, что тот велел бить его кнутом и сослать на Лену в казачью службу, а земли – конфисковать. К этому приговору уже не вышло помилования. В сходном деле декабря 1684 года одного из придворных чинов Ивана Меньшого Дашкова за произнесение во дворце «невежливых слов» велено было заключить в тюрьму. Тюремное заключение было наказанием за оскорбление царского дворца, но реализовать это удалось не сразу, потому что Дашков упрямо уклонялся от ареста. По-видимому, эта отсрочка так разгневала царей, что они велели бить его батогами и «написать с городом по Алексину». В части батогов он все же был помилован, но разжалование осталось в силе[646].

Подобные разбирательства могли доходить и до смертной казни даже для людей высокого статуса. Так, летом 1684 года цари Иоанн и Петр Алексеевичи и царевна Софья, подобно своему отцу, ответили праведным гневом на упорство челобитчика. Дворянин Степан Осипов сын Сухотин имел дерзость просить о пересмотре уже решенного ими дела о бесчестье. Первоначально за ложный донос он «довелся было смертной казни», но отделался штрафом за бесчестье. Однако в сентябре, «забыв страх Божий и презрев ту их государскую премногую и превысокую милость», вновь бил челом об отмене приговора. В ответ на это он получил уже царскую ярость и был приговорен к смерти, «чтоб на то смотря неповадно было иным впредь так воровать и их государские указы таить и ложно им великим государем бить челом». И лишь в последний момент во время казни на Красной площади в начале октября ему было объявлено помилование. Наконец, если тот или иной приближенный царя оказывался особенно упрям, его подвергали формальному обряду унижения: вместо телесного наказания проигравший должен был униженно умолять соперника, признанного выше него по статусу. В то же время ритуал был рассчитан и на восстановление равновесия между сторонами конфликта[647]. Приведенные случаи показывают, какие варианты наказания имелись в распоряжении судей по таким делам, а также спектр реально примененных по тем или иным соображениям санкций.

Итак, существовала рассчитанная иерархия наказаний – от символического до весьма болезненного насилия, но это не означало, что хотя бы какая-то социальная или другая группа была освобождена от телесных наказаний. По мере того как государство расширяло применение телесного наказания в XVII веке, подданным московского царя, какого бы чина и состояния они ни были, все больше угрожало именно наказание кнутом. Можно предположить, что широкое применение телесных наказаний в России свидетельствовало о ее присоединении к европейской культуре «зрелища страдания» (spectacles of suffering) – управления при помощи демонстративной жестокости. Тем не менее своей деятельностью судьи вновь и вновь демонстрируют смешение формального, единообразного права и гибких судебных решений. И это еще не все. В то время как государство все в большей степени грозило населению телесными наказаниями, другие соображения толкали систему в противоположную сторону. С ростом империи росло и искушение использовать осужденных как рабочую силу на службе государства. Оно отказывалось от применения смертной казни за исключением лишь самых серьезных случаев, а взамен прибегало к членовредительству, причем не столько ради наказания, сколько для того, чтобы помечать ссыльных и контролировать их все возрастающий контингент.