Практика решения дел

На практике судьи Московского государства в полной мере пользовались делегированной им властью для решения дел так, как им подсказывало собственное правосознание в рамках закона[438]. Хорошим примером является деятельность судей на Белоозере, поскольку они уверенно работали без лишних обращений к центру. Так, например, в 1628 году белозерский воевода слушал дело о небольшой краже, нападении и побоях. Он расспросил тяжущихся по обвинительной процедуре, снесся с коллегами из губной избы и нашел, что ответчик давал ложные показания. Белозерские судьи решили множество дел об убийствах. В 1613 году процесс был проведен в инквизиционном формате, и ответчик был объявлен виновным на основании своих показаний. В 1615 году воевода И.В. Головин прибег к пытке, чтобы добиться признания в убийстве, и так решил дело. В 1638 году судья допустил мировое соглашение в деле об убийстве. В 1692 году воевода также решил дело, не обращаясь к московской власти: он выслушал показания, в том числе под пыткой (23 удара и одна встряска), и, хотя ему не удалось добыть показаний свидетелей, так как все крестьяне бежали от судейских чиновников из села, он посчитал обвиняемого крестьянина виновным на основании его признания. Того приговорили к битью кнутом и отдаче на поруки, поскольку смерть погибшей, его жены, причинилась от его чрезмерных побоев, а намерения лишить ее жизни у него не было[439].

В арзамасском регионе судьи проявляли похожую решительность. Они инициировали разбирательства с последовательными ступенями расследования («сыск»); посылали людей на осмотр мертвых тел и для ареста подозреваемых; проводили допросы с пыткой и без; писали воеводам смежных областей о содействии в расследовании[440]. В одном кадомском деле, длившемся с 1674 по 1677 год, воевода провел весь процесс, включая расспросы и пытки, обосновывая их ссылками на Соборное уложение. Пересмотрев доказательства и сверившись с выдержками из «градских законов» и Новоуказных статей, он приговорил ответчика к смерти и сам наблюдал за отсечением ему головы. Подобным же образом воевода Доброго на степном пограничье решил в 1681 году несколько дел, не обращаясь в Москву. Он наказал двух детей боярских за уход из полка без его разрешения, а двух других – за прием беглых крепостных[441].

Если обстоятельства дела были необычными, воеводы обращались за помощью в Москву. Сюда относятся, в частности, и случаи, когда воевода считал, что обладает достаточными полномочиями. Так, вятские воеводы в 1682 году доносили, что столкнулись с преступлением, которое было настолько вопиющим – архиепископского келейника зарезали до смерти прямо «у ворот» собственного дома воеводы, – что они поспешили казнить злодеев, совершивших это, и повесить их вдоль дорог, чтобы другим «было неповадно». Они утверждали, что первоначальный наказ позволял им распоряжаться о смертной казни, но теперь Посольский приказ, которому они подчинялись, велел сажать уголовных преступников в тюрьму и дожидаться решений из Москвы. Воеводы с волнением оправдывали свое решение о казни. Москва ответила подтверждением их самостоятельности.

В деле 1696 года была подтверждена автономия козловского воеводы Ивана Меньшого-Колычева. Его приговорили к выплате компенсации за бесчестье сыну боярскому, которого он приказал бить кнутом за неявку на службу в полк. Пострадавший утверждал, что был бит «без великого государя указу», но Колычев заявил протест: воеводский наказ-де обязывал его наказывать опоздавших. Разряд изучил дело и поддержал Колычева: действительно, сын боярский явился «в нетях», а действия воеводы соответствовали его инструкциям. Несправедливое решение о бесчестье было аннулировано[442].

Воеводы обращались в центр, когда им не хватало собственных знаний. Так, в деле 1635 года на Белоозере розыск и пытка обеспечили признания трех человек в предумышленном убийстве. Но вскоре воеводу завалили сообщениями об огромных суммах долгов, оставленных убийцами. Не желая в таких обстоятельствах прибегать к смертной казни, воевода запросил совета в Разбойном приказе. Там подтвердили обвинительный приговор и приказали воеводе счесть долги и пени; он должен был обеспечить выплату компенсации вдове убитого, но остальные долги оставить без внимания. В 1656 году воевода временно завоеванного Вильно посчитал себя вправе расследовать убийство, принять решение о виновности обвиняемого и приговорить его к повешению. Но когда с ходатайством за него обратилась городская община, указывая, что он не был раньше замешан в тяжких преступлениях, воевода написал об этом в Москву, где поддержали смягчение приговора[443].

Законы специально предписывают судьям обращаться к вышестоящим органам в третьем типе таких случаев – когда судья не может решить запутанного «спорного дела». Если и приказу не удается помочь, то решение передается царю и боярам[444]. Котошихин, чье изложение придворной политики соответствует картине, рисуемой Соборным уложением, описывает подобное движение трудных дел по инстанциям. О том же говорят и некоторые указы: в 1675 году указ требовал, чтобы дела сидельцев, уже долгое время заключенных в тюрьму, были решены, «а которых больших дел вершить и колодников свобожать не мочно», о том докладывать царю. То же требование видим и в наказе сыщику, направленному в 1683 году в Казань. В некоторых воеводских наказах конца века единственной причиной обращаться к центральной власти за вынесением приговора назван случай, когда воеводы не могут найти соответствующих делу законов[445].

В некоторых делах одновременно проявляется возможность обращения наверх и стремление центра обеспечить самостоятельность судей. В 1693 году в Севске двое детей боярских били челом на солдата в убийстве их брата, но натолкнулись на встречный иск в том, что они взяли правосудие в свои руки, преследовали убийцу, а когда не смогли его поймать, избили его жену и двух братьев, один из которых от этого скончался. Не зная, что с этим делать, судья просил помощи. Из Разряда его заверили, что он может сам вынести решение, а если это окажется невозможным, то передать дело на усмотрение царя[446]. Сходным образом в 1669 году переяславль-рязанский губной староста отправил в Москву расспросные речи по делу о конской краже, но приказ потребовал от него действовать самостоятельно, не посылая ответчиков в Москву, и принять решение «по нашему, [великого] государя, указу и по Уложенью и по грацким законом безволокитно». Затем ему следовало уведомить Москву об исходе дела. В 1682 году Разбойный приказ велел кадомскому воеводе закончить дело, лежавшее без движения с 1675 года из-за нераспорядительности темниковских воевод. Воеводе следовало получить документы по делу и обвиняемых у нерадивого воеводы, завершить расследование и «указ учинить [то есть вынести приговор. – Примеч. авт.] по указу великого государя и по Соборному Уложенью и по грацким законом и по новым статьям [1669 год. – Примеч. авт.], чево хто доведетца»[447].

Часто судьям требовалась помощь в толковании законов. Например, в 1656 году женщину нашли виновной в убийстве мужа, но свекор попросил о решении дела миром, простив ее и ища для нее милости. Севский воевода запросил в Разряде, как поступить с этим делом. Разрядные судьи, в свою очередь, обратились к царю, обозначив при этом, что в Уложении специально оговорена казнь погребением заживо для жены, убившей мужа, даже если родичи будут умолять о милости. Сходным образом в 1676 году белевский воевода представил в Разряд дело о краже из казны; в приказе воеводе объяснили, что именно нужно спрашивать у обвиняемого на пытке. В то же время память была послана в Разбойный приказ о разъяснении тонкого места в законодательстве: в Уложении не нашлось релевантных норм о наказании за кражу из царской казны, применять ли закон о разбое? Разбойный приказ вынес этот вопрос на рассмотрение царя, и от его имени боярская комиссия постановила, что наказание за татьбу является в данном случае подходящим[448]. Во всех приведенных случаях приказы поддерживали самостоятельность местных судов.

Как показывает последнее дело, бояре и царь являлись высшей инстанцией, к которой могли обращаться судьи. В 1686 году яренский воевода представил трудное дело на рассмотрение Новгородской четверти. Человек признался в убийстве, но утверждал, что некто подстрекал его к совершению преступления. Приказ обратился по этому делу к царям-соправителям и царевне Софье, указывая, что и Соборное уложение, и Новоуказные статьи 1669 года предписывают за предумышленное убийство смертную казнь, а последние конкретизируют, что это должно быть отсечение головы. Цари и Софья передали дело боярам, которые решили, что убийцу следует казнить (не сказано, каким способом) там же в Яренске[449].

Но с убийствами судьи проявляли б?льшую осторожность, как мы видим по делу 1655 года в Вильно. Воевода арестовал, допросил и нашел виновными нескольких крестьян, застреливших на дороге его посыльщиков. Он тут же предал смерти трех из них «для устрашения», а об остальных послал запрос в Москву; та приказала их тоже повесить. В делах об убийстве судьи часто стремились получить подтверждение своим решениям у центральной власти. Когда воеводы самостоятельно вели процесс, часто доходя и до пытки, они все результаты расследования отсылали в Москву, чтобы там вынесли окончательный вердикт. Так поступали даже администраторы таких отдаленных мест, как сибирские города, невзирая на инструкции управлять самостоятельно[450]. Это неудивительно: человекоубийство было высшей точкой для судебной системы, если не считать государственных преступлений, а смертная казнь являлась слишком решительной мерой, и, наверное, воеводы были правы, пытаясь спихнуть с себя ответственность. Центральная власть не всегда отклоняла запросы воевод; часто, наоборот, она утверждала свой контроль, беря решение дела в свои руки и требуя от местных управителей отчета об исполнении приговора[451]. Судьи охотно пользовались своей самостоятельностью в делах, требующих телесного наказания, а иногда и смертной казни, но их неуверенность в правомерности применения последней в значительном числе случаев позволяет сделать вывод о наличии некоторой напряженности, характерной для такого типа централизованного государства.